Шрифт:
Манок на рябчика: повесть для кино
Монахов спал почти целый день. И в аэропорту на регистрации, и на посадке в самолет, и в полете, и в такси, и даже в переходе с самолета на такси… Спал…
Проснулся он, войдя в номер отеля, когда услышал нетревожный шепот моря через приоткрытую балконную дверь, такой знакомый, такой давно не слышанный, но приятно щемящий сердечко.
У каждого моря свои звуки, но шумки Черного он узнал бы и будучи слепым. Хоть здесь и не родился, но с двух лет и до восемнадцати каждое лето, все три месяца, а то и более проводил в Крыму, у тетушки,
Он волнительно шагнул к балкону и остановился: вдруг не то теперь… голос прежний, а картина… всё ведь меняется… А он не хотел, чтоб менялось, стоял и не решался шагнуть дальше, вытирая платком капельки пота со лба.
– Пап… Чего ты тормознул?
Девятнадцатилетняя дочь Аня стояла сзади и ворчала в спину. Он не вслушивался, только слышал слова-звуки и мгновенно отмечал, что именно на эти звуки можно не реагировать.
– Я тебя прошу, – продолжала Аня, – не расслабляйся сейчас, пожалуйста…
– А зачем мы сюда приехали?
– Я имею в виду не в данной точке – возьми три шага вперед или вправо.
Монахов послушно сделал три шага вперед. «Боже ж мой! Неужели! Не меняешься. Ну, здравствуй, родное мое, здравствуй!» Он настежь распахнул балконные двери и глубоко- глубоко, насколько вместили легкие, вдохнул воздух детства и юности. Солнце шло уже к закату, чередуя на поверхности воды теплые розовые и нежно-лимонные мазки. Гурзуф в закатных лучах фосфоресцировал, а Медведь-гора, напротив, выглядела бурой и шерстяной, вполне под стать гигантскому зверюге.
Монахов напивался увиденным молча, положив кисти рук на перила балкона, и трудно было понять: то ли он щурится от еще не скрывшегося солнца, то ли улыбается. Аня тоже подошла к перилам, оперлась на них и долго смотрела вдаль. Дочь здесь была впервые, а отец незаметно скосил глаз, чтобы понять, завораживает ребенка или нет, и, убедившись, что всё-таки завораживает, удовлетворенно обрадовался.
– Это Медведь-гора, да? – Анька указала рукой на Аю-Даг.
– Она самая. Красиво?
– Здорово! Только на медведя не похоже.
– Девочка моя, существует легенда, что медведь вышел к морю, опустил туда голову и окаменел. Вот, смотри – отчетливо вырисовывается его спина и задняя часть…
– Да… Крупненький… А отчего окаменел?
– Хотел выпить море…
– Но мы его одурнули? Да, пап?
На лице девочки сияла вполне откровенная улыбка.
– Как здесь красиво! Значит, здесь водится счастье и можно маяться дурью с утра до вечера? У тебя дурь есть, кстати?
Последнее она спросила заговорщическим шепотом.
– Есть, – прошептал Монахов в ответ, – целых пятьдесят два килограмма.
Вернувшись в номер, Аня осмотрела недолгим критическим взглядом обе комнаты люкса, чмокнула, подняв вверх большой палец, и сразу же быстро и ловко принялась распаковывать вещички и раскладывать их по полочкам шкафа. Монахов же стоял столбом посреди комнаты, будто действительно впал в ступор. Аня между делом, держа в руках какую-то одежду, вызывающе посмотрела отцу в лицо. Предупредив назревший вопрос дочери, он бодренько предложил:
– Пойдем-ка лучше окунемся.
– Нет, пап, сегодня еще пока без меня, – с досадой выдохнула Аня, – Я пойду в душик окунусь. А ты дерзни, дерзни, тебе полезно…
Монахов дерзнул… А что
«Давай, Серёня…» Правильный гибкий бросок вперед, в теплый бархат черноморской воды. Пару метров кайфового скольжения, и сжатые ноги махом дельфиньего хвоста, выталкивают тело наружу. На глубоком вдохе руки, выворачиваясь, выбрасываются вперед; мощный гребок, второй, третий, и слезы счастья растворяются в бесчисленных кубометрах Черного моря. Вот он, полный возврат в юность!
Тетушка в ту дивную пору работала в Никитском саду, там же и жила в уютном служебном домике. Старший родной брат Костик и двоюродный Серега были одногодками и большими затейниками, а его, младшего, всюду за собой таскали. А когда Костя повзрослел и в Крым ездить практически перестал, Серега обзавелся беленькой «копеечкой». Вот на ней-то беспечно исколесили весь полуостров, отметились в самых злачных местечках от Черноморска до порта Крым и от Джанкоя до Севастополя…
После восемнадцатого лета, как раз перед армией, больше недели в году Монахов не отдыхал. Только сейчас ведь дошло: в шипящей морской воде. Отдыхать не было ни времени, ни желания. И в Крым его не приглашали: тетя Сима давно вышла замуж за своего мюнхенского коллегу-ботаника, и Серега уже вполне баварский бюргер. Не отдыхал – значит не уставал. Работенка у тебя, дорогой мой, вполне отдыхучая, экспедиции почти все летом – не каждому так везет…
На курорт бездельничать он сподвигнулся исключительно из-за дочери. Аня честно оттарабанила первый, самый сложный, курс института. Отцу показалось, что даже повзрослела и не по-детски устала. Непременно на курорт, на море: солнечные ванны, купание, здоровое питание, морской воздух! Отец знает, что делает, и лично проконтролирует весь процесс сам, не доверяя никаким родственникам и подругам.
Вот такое непростое решение принял Виктор Станиславович Монахов в отношении своей дочери Анны Викторовны. Дочь не стала противиться, хотя и представить не могла, что будет лежать на пляже каждый день, глазеть на окружающих, регулярно посещать места общественного питания, курортные развлечения и всё такое прочее. И не могла представить только потому, что никогда этого не делала.
Аня Монахова – девочка не усредненная, и по большей части потому, что выросла без мамы и мамы не помнила. Копание в ячейках памяти, кроме необъяснимого притока нежности извне, ничего не проясняло. Мама ей часто снилась, только Аня не знала, взаправдашняя это мама или сказочная. Она не знала о матери ничего, это не обсуждалось в их семье никогда и никем. До пяти лет она еще задавала вопросы бабушке и няне и слышала в ответ: «Так сложились обстоятельства, девочка моя». Маленькая Аня не знала, что такое «обстоятельства», но фразу эту запомнила на всю жизнь. А когда она узнала, что такое «обстоятельства», ничего не изменилось, раз они уж так сложились… И бабушка ушла из ее жизни слишком рано, и в няне она давно не нуждалась. Она безоговорочно доверяла отцу и не задавала вопросов, даже когда мама снилась: обстоятельства есть обстоятельства.