Мания
Шрифт:
Затем мавр вернулся к работе. Брешь еще не была заделана, а в тот день к вечеру он должен был провести воду вниз. Правда, я думаю, не только работа побудила его отвернуться. Он не был так радужно настроен, как хотел меня убедить. Заложив камнем брешь, он вздохнул и сказал: «Эти acequia…Как ни трудись, они всегда где-нибудь да разваливаются».
Шип-шип. Когда мои родители заснули, я сунул за пазуху ломоть хлеба, большой кусок лярда, [17] связку перцев и тихонько выскользнул из дома. Признаю, в выборе провизии я не учел, что мавр мог сохранить прежние пищевые пристрастия, но вряд ли хоть какой-то аспект того внезапного побега был продуман. Как ни взгляни, мой план был неосуществим. Даже если бы мавр располагал необходимыми
17
Лярд — свиной жир.
К тому отчаянному поступку меня подтолкнули не слова Инквизитора или Фактора, не спокойствие мавра, не все усиливающаяся враждебность жителей деревни, а быстрота, с которой от него отвернулись другие дети. Не я один был очарован мавром; большой толпой мы следовали за ним по горам, открыто не повинуясь нашим родителям, однако после появления Инквизитора мои сверстники забыли детские удовольствия ходьбы, разговоров, рассказов, шуток и ловли луны в ручье и вскоре выкрикивали оскорбления мавру, направлявшемуся по своим делам. А он вел себя так, будто ничего не изменилось, но я понимал, что если его бросили бывшие спутники, то изменилось все.
Конечно же в душе мавр не был так невозмутим, как хотел казаться. Когда я прокрался в его крохотную хижину, где едва хватало место для лежанки и очага, и легко тронул его за плечо, он вскочил, едва подавив испуганный вскрик. Затем в прямоугольнике лунного света, проникавшего сквозь низкий дверной проем, он узнал незваного гостя и притворился спокойным, думаю, ради меня, поскольку его дыхание оставалось частым и прерывистым от столь внезапного пробуждения. Когда я выложил ему свой план, его дыхание стало более ровным, вероятно, из-за мелькнувшей безумной надежды, но затем он улыбнулся и сказал:
— Значит, мы отправляемся на последнюю прогулку?
Я употребил слово «но», поскольку задним умом понимаю, что все его надежды угасли так же быстро, как появились, и он просто потакал мне.
В прогулке при луне есть особенное удовольствие, и я думаю, что, когда мы украдкой, шип-шип, покидали деревню, не было человека счастливее меня. Я спасал своего друга, и мы были одни на горе, окутанные магией пронизанной светом ночи. Каждый шаг в лунном свете сам по себе кажется путешествием, а посеребренный пейзаж превращает любой маленький выступ, любое дерево в отдельное событие. Лишенный резких углов и мельчайших деталей, очерченных дневным светом, ночной пейзаж дышит в ритме вашей ходьбы, как будто договорился с ней о создании личной совершенной гармонии, где нет барьеров между вами и миром, лишь тайный сговор красоты и согласия. Именно ночная ходьба более всего примиряет меня с самим собой, моим миром и заключенными между ними соглашениями.
Я удивился тому, что мавр направился в горы, ибо намеревался спуститься с ним в долину и попытать счастья в мире, совершенно не похожем на наш. Я никогда прежде не бывал на равнине, не понимал ее и даже не подозревал, что в будущем сочту ее столь враждебной по сравнению с горами. Нынче я отношусь к равнинам как к подходящему месту жительства для людей, жаждущих подчинения, — плоскому дому для плоских душ, где различия сглажены конгрегацией [18] и любого, кто осмеливается думать самостоятельно, заставляют подчиниться силой. Однако в ту ночь, намереваясь спасти мавра, я представлял равнину чем-то вроде моря, по которому мы сможем уплыть от опасности. Только мавр настоял, чтобы мы карабкались к горным вершинам.
18
Конгрегация — союз или организация монастырей, следующих одному и тому же уставу.
Пока мы шли между оградами huertas, небольших земельных участков и террас, мавр указывал на красные кресты, намалеванные на отдельных камнях во славу победы христианства и для защиты от преступлений, в коих он обвинялся. И каждый раз, указывая на крест, мавр тихонько хихикал. Его смех
19
Экзегеза — трактовка, толкование канонических текстов.
Мы шли почти тем же путем, что и я, когда искал его несколькими днями ранее. Мы миновали Обрыв Пастуха, страшное место, которое могло бы вдохновить на историю и рассказчиков далеко не таких одаренных, как мавр. Склон, не очень крутой и легкодоступный, здесь становится отвесным, а тропа вьется под нависшими скалами вдоль самого края пропасти. Мы привыкли бродить там. Ширины тропы хватало, чтобы разминулись два навьюченных мула, но тем не менее в этом месте было некое зловещее очарование, и мы, дети, иногда сбрасывали с обрыва камни и прислушивались, когда они достигнут дна пропасти. Попадались места, где, бросив камень, вы могли вообще ничего не услышать — и не потому, что долина находилась так далеко внизу, а потому, что на дне было множество глубоких ям, подобно тем, какими пользуются собиратели льда на umbria.Если правильно рассчитать, камень падал все глубже и глубже, к самому сердцу земли. Именно мысль об этом, как казалось, бесконечном падении привлекала и устрашала меня одновременно. Мне хотелось бы думать, что моя зачарованность коренилась в некоем интуитивном сравнении падения камня и нашего собственного падения, стремительного падения с высот благодати в земной мир; как будто чем глубже падение, тем человечнее наша натура. Однако вряд ли в детстве я знал историю Адама и Евы, не говоря уж о том, чтобы применить ее к своим обстоятельствам.
Бок о бок мы поднялись к верховью Acequia Nueva, где мавр ходил по воде, и перед нами открылись величественные горные пики, отделяющие нас от Севера. По длинной горной арке мы добрались до вершины Лестницы Великана, откуда видна вся Южная Долина, отделяющая нас от побережья и от Африки, возможно различимой в ясный день, где, как я надеялся, мавр будет в безопасности. В последующие годы любые упоминания в классических текстах о загробном мире блаженства или чем-то подобном вызывали перед моим мысленным взором именно такой вид, хотя, по правде говоря, мавр привел меня туда не для приобщения к понятию рая. В лучшем случае он хотел научить меня искусству компромисса, показать рай, который мы создаем на земле.
Заря подчеркнула горизонт тонким ободком розовато-серого света в тот самый момент, когда мы остановились, как я полагал, на короткий отдых и сели полюбоваться развернувшейся под нами панорамой. Долины, протянувшиеся до далекого моря, морщинились зелеными и расплывчатыми черными складками. К ручьям и речкам жались огоньки оживающих в преддверии нового дня очагов хижин, маленьких хозяйств, селений и деревушек. Бледное свечение на горизонте постепенно уступало солнечной позолоте, и чем ярче становился естественный свет, тем больше расплывались очертания поселений — так постепенно исчезают светлячки в неровном ярком свете факела — и в конце концов лишь слабая дымка, стелющаяся над желтовато-коричневыми полями, выдавала места, где кто-то жег свежесрубленные ветви. И хотя отдельные деревни стали практически невидимыми, мавр, указывая на каждую деревеньку, каждое селение и finca [20] в поле нашего зрения, точно называл их. Завершив сей длинный список, мавр спросил, понимаю ли я значение тех названий, и я признался, что не понимаю.
20
Владение, имение, участок (исп).
— Неудивительно, — сказал он. — Это все арабские названия. Пещера Пасечника, Белые Камни, Аркады, Родники, Место к Востоку… твой народ не переименовал их. Какие-то места известны по их франкскому названию, несколько хозяйств названы по именам тех, кто живет там, но деревни, реки и сама гора все еще носят свои арабские названия. Как ты думаешь, почему так случилось?
И снова я не смог предложить ничего, кроме неведения, но мне не хотелось разочаровывать мавра, и я по-детски предположил, что мой народ слишком занят выживанием, чтобы давать названия своему окружению, и со временем все эти места будут называться христианскими словами.