Мандат

Млодик Аркадий Маркович

С нетерпением ждал он того часа, когда сможет помочь Бессонову, и ночью долго припоминал то, что слышал от отца и матери о картинах, о художниках, о различных школах живописи. Ему даже приснился сон про выставку, на которой были представлены удивительные полотна. Каждое каким-то непонятным образом соединяло в себе две или три широко известные картины. Боярыню Морозову везли по улицам гибнущей Помпеи. Иван Грозный убивал сына в лесу среди медведей. А крутой девятый вал нес на своем гребне мадонну с младенцем на руках…

Сани

все летели по льду Обводного канала мимо темных безжизненных улиц и переулков спящего Петрограда. Молчали чекисты. Ветер бросал в лицо хлопья тающего снега.

Над головой проплыло что-то особенно темное. Юрий догадался, что они проехали под мостом. Матрос пошевелил вожжами и направил лошадь к берегу. Похрапывая, она вытянула сани наверх. Канал остался сзади.

— Ты — эксперт! — неожиданно произнес Бессонов. — Знаешь, что это такое?

— Знаю, — сиплым от холода голосом ответил Юрий.

— Твое дело — смотреть и опознавать ценные картины. Наш девиз: все шедевры подарим народу!

— А где смотреть? — спросил Юрий.

— Здесь. Уже приехали.

Сани остановились у высокого кирпичного дома. Один матрос остался на улице. Другой вместе со стройным чекистом в меховой шапке вошел на лестницу. Бессонов взял Юрия за руку и повел его за ними.

В полной темноте поднялись на третий этаж. Матрос требовательно постучал в какую-то дверь. Потом еще и еще раз. Наконец в квартире что-то скрипнуло и послышался деревянный приближающийся перестук, не похожий на человеческие шаги. Но раздавшийся затем голос был вполне нормальный, с приятной хрипотцой.

— Кто там? — спросил мужчина.

— Ты председатель домкома? — властно громыхнул в темноте матрос.

Юрий впервые услышал его рыкающий бас и вспомнил широченные плечи, которые всю дорогу тяжелой каменной плитой высились перед глазами.

— Я! — ответил мужчина и открыл дверь.

В одной руке он держал плошку с крохотным огоньком, другой прижимал к боку два костыля.

— Чека! — сказал матрос и протянул какую-то бумагу.

Председатель домкома и не взглянул на нее.

— Кому ж еще в такую пору? — Он опустил плошку пониже и осветил Юрия и карлика. — Только вот дети не пойму зачем?

— Детей тут нет! — матрос уважительно повернулся к Бессонову. — Это начальник нашего отдела. А это, — он взял Юрия за плечо и почему-то замолчал.

— Это наш эксперт, — закончил за него Бессонов. — Мы привезли с собой и одного понятого. Вы будете вторым.

Юрий увидел, как удивленно и сконфуженно поднялись брови председателя домкома.

— Прости, товарищ! — сказал он Бессонову. — За мальчишку в темноте принял… А что, собственно, случилось?

— Тебя бы надо спросить! — с угрозой произнес матрос. — А еще фронтовик!.. Где ногу-то оставил?

— Юденич оторвал.

— Ну вот! А ты все добренький!

Председатель не знал, что ответить на эти

непонятные упреки.

— Заходите! — предложил он и встал в дверях боком. — Холодно на лестнице разговаривать.

— В гости потом придем! — возразил Бессонов. — Кто у вас в сорок седьмой живет?

Председатель, как забывчивый мальчишка на уроке, посмотрел вверх, пошевелил губами.

— Одна старуха — в угловой. Больше никого… Остальные комнаты пустуют.

— Кто такая?

— Кухарка, говорят, бывшая… Петрова Авдотья.

— Вот к бывшей нам и надо! — снова громыхнул матрос и протянул еще одну бумагу. — Ордер на обыск.

Председатель лишь мельком посмотрел на машинописный текст с печатью.

— Оденьтесь. Проведете нас к ней, — сказал ему Бессонов.

Поставив плошку с огоньком между дверей на полке, председатель, постукивая костылями, скрылся в темноте длинного коридора. Чекисты остались на лестничной площадке. Сквозняк раскачивал крохотный язычок огня, и по стенам беспокойно метались тени — одна, угловатая, от матроса, другая, косматая, от меховой шапки стройного чекиста, которого Бессонов назвал понятым.

Юрий прислонился к стене и только теперь разглядел лица двух своих спутников. Матрос был очень высок. Огонек освещал его лицо снизу, и потому, наверно, оно казалось мрачным, почти свирепым. Боясь встретиться с ним взглядом, Юрий быстро перевел глаза на второго чекиста и залюбовался им. Он был удивительно красив. Большие глаза с длинными ресницами, тонкий нос, румяные щеки. Волосы черной волной выбивались из-под шапки и оттеняли высокий чистый лоб. Юрию вспомнился Ленский. Таким представлял он пушкинского поэта.

— Скоро? — на всю лестницу рыкнул матрос.

И сразу же из глубины темного коридора донесся перестук костылей.

Председатель домкома привел их на другую лестницу и постучал в сорок седьмую квартиру. Старуха оказалась не из робких. Она быстро открыла дверь и зажгла в прихожей толстую свечу. Матрос протянул ей ордер и грозно сказал:

— Читай, если грамотная!

— А ты не покрикивай! — одернула его старуха. — На меня и генерал голоса не повышал!

— Ай да кухарочка! — звонко и одобрительно произнес стройный чекист.

Старуха не обратила внимания на похвалу, разгладила бумагу и долго ее рассматривала, приблизив к свече. Так долго, что матрос с хрустом сжал кулаки, но Бессонов взял его двумя пальцами за полу бушлата и тихо потянул. Литая фигура матроса послушно отодвинулась в сторону.

— Мы не ошиблись? — вежливо и скрипуче спросил Бессонов. — Вы Авдотья Петрова?

— Не ошиблись! — сухо ответила старуха.

— Кухарили у генерала Костомыслова?

— Кухарили! — передразнила старуха, подделываясь под скрипучий голос карлика. — Неужто в чеке нормальных людей нету: один — медведь, другой — клоун! Ребенка еще прихватили! Тьфу!