Мандарин
Шрифт:
Да и кому были нужны все эти имена, если по выходным Сонни давал нам все новые клички? Один из нас получал прозвище Шприц, другой — Крошка, третий — Старейшина, еще один — я — был Инопланетянин, а иногда он и вовсе обращался к своему ночному дозору «шайка» или «кадеты», а то и просто «парни» или «одинокие сердца».
Я практически ничего не знал о своих приятелях, которые вообще-то и приятелями не были — просто загулявшие допоздна туристы из разных городов. Спустя много лет я описывал Лос-Анджелес и восемьдесят или девяносто маленьких окрестных
Бродившие по предвоенному Лос-Анджелесу молодые люди пребывали в уверенности, что все окрестные красотки мечтают единственно о том, чтобы затащить их в постель (чего, с другой стороны, никогда не происходило), и поэтому в преддверии уикенда подолгу изучали свое отражение в зеркале. Компанию объединяли именно инстинкты, но не интеллект. И Сонни.
Вероятно, его зеркало показывало, в точности как и наши, тщетные надежды на идеально завязанный галстук и чистый воротничок. Впрочем, зеркальные отражения мало чем отличаются от тестов Роршаха — разглядывая их, мы становимся жертвой собственной близорукости или наших страхов.
Долгими субботними вечерами Сонни водил нас по городу и угощал сосисками и кока-колой в барах, наполненных весьма странными мужчинами и женщинами. У мужчин, казалось, были сломаны руки. Женщины поигрывали мускулами. Мы потягивали колу часами, пораженные зрелищем, пока хозяин попросту не выгонял нас из своего заведения.
— Ладно! — кричал Сонни, стоя уже в дверях. — Если уж вы на этом настаиваете, мы уйдем!
— Да, я на этом настаиваю, — спокойно говорил ему в ответ хозяин заведения.
— Пойдемте прочь, девочки! — кричал Сонни.
— Зачем ты так, — вступал я.
— Ну ладно, айда домой, парни.
Иногда наши субботние прогулки заканчивались достаточно рано. Сонни куда-то исчезал, а без него наша компания тут же распадалась. Без него нам не о чем было говорить. Мы не имели ни малейшего понятия о том, куда мог уходить наш друг, хотя однажды, как нам показалось, мы видели его входящим в компании пожилого седовласого джентльмена в здание дешевого отеля на Мейн-стрит, но когда мы заглянули следом, холл был пуст. В другой раз мы видели его в обществе стройного цветного парня — в автобусе, проезд на котором стоил десять центов, хотя на троллейбусе можно было проехать за семь. Потом троллейбус ушел, что нас и подкосило. Мы распрощались и разошлись по домам, не обменявшись, как всегда, адресами.
В один из субботних вечеров зарядил сильнейший дождь, и так как у большинства наших ребят не было денег, чтобы отсидеться в баре, они разошлись по домам, и мы с Сонни остались одни.
— Ну что, Питер Пен, — обратился он ко мне. — Ты когда-нибудь
— Не.
— Пора восполнить этот пробел в образовании!
Он затащил меня в ближайший бар и заказал кока-колу и двойной «Дюбонне». Получив заказ, он передал мне бокал.
— Попробуй.
Сделав несколько маленьких глотков, я заулыбался.
— Совсем недурно!
— Еще бы!
— Когда мне было девять лет, мы с папой делали сок из такого винограда и добавляли много сахара. «Дюбонне»!
— Восторг ребенка, впервые отведавшего вина! Когда ты перестанешь корчить из себя Орлеанскую девственницу?
— Я вовсе не Жанна д'Арк! Я всего лишь кузнец, ковавший ее доспехи!
— Бокал-то верни. — Сонни, не переводя дыхания, допил «Дюбонне». — Кузнец Жанны д'Арк, говоришь? Ну, ты даешь! Идем!
Сонни расплатился, и мы вышли на улицу. Однако не успели мы сделать и пары шагов, как он застыл, глядя куда-то в сторону.
Проследив за его взглядом, я увидел женщину. Она была, как мне показалось, средних лет, довольно миловидная, с аккуратно зачесанными назад и собранными в узел волосами. Она стояла под дождем без шляпы, скрестив руки на груди, струйки стекали с ее лица на черный плащ. Завидев нас, она подняла было руку, как бы собираясь подозвать, но тут же испуганно отступила назад.
— О господи, — пробормотал Сонни. Он вздохнул, но не ответил на жест даже кивком. Подожди меня здесь! — Он поспешил вернуться в бар, однако уже через минуту снова вышел, вытирая губы. — Пришлось принять еще одну для смелости!
Сонни все еще ничем не показывал, что узнает женщину, и не двигался ей навстречу. Она стояла на том же месте, то и дело отирая глаза платком.
— Она тебя знает, — сказал я.
— Не твое дело.
— Но ведь и ты вот-вот заплачешь!
— Неужели? — Он коснулся уголка глаза и, заметив на пальце слезинку, чертыхнулся.
— Она плачет, ты плачешь. У вас кто-то умер?
— Если и умер, то не сегодня.
— Она приходится тебе родственницей?
— Нет. Глупая баба. Совсем из ума выжила!
— Чего же она хочет?
Сонни рассмеялся странным срывающимся смехом.
— Меня.
— Прости, не понял?
— Меня! Меня! Меня! Понятней не скажешь! Она хотела меня. Прошедшее время. Она хочет меня. Настоящее время. Она будет хотеть меня и завтра. Шутка!
— Ты ведь не настолько плох, — сказал я, запинаясь.
— В каком смысле? — насторожился Сонни.
— Ты не настолько плох, как думаешь, — ответил я, отвернувшись в сторону.
— Много ты обо мне знаешь!
— Я знаю, что без тебя команда наша мгновенно разваливается.
— Команда? Толпа полунищих одиноких умников, которым в этой жизни решительно нечего делать! Вот они и бродят за мной, как собачонки, и за компанию ссутся на гидранты!
— У нас появляется хоть какое-то дело. Ты дал нам его.
— А что это дало мне?
— Лидерство.