Манадзуру
Шрифт:
Грудь кольнуло болью, но тут же отпустило. К ней, к этой боли, я тоже привыкла. Вот так привыкая, я отныне была обречена брести по сумраку. Быть может, там, на краю сумрака, опять засияют пронзающие этот дом лучи.
Переписав вычеркнутые места, я начала исправлять шероховатости, всплывавшие каждый раз, как я перечитывала роман. Исправляя одну за другой, я обнаруживала все новые и новые, в конце концов, полностью отчаявшись, я позвонила Сэйдзи.
— Если уже не можешь остановиться, значит, роман удался, —
«Вдруг он захочет встретиться», — думала я, набирая его номер. Он был не так далеко, но уже не близко. Сейчас я даже не могла представить себе, как это — встречаться с Сэйдзи. Наверное, совсем скоро и звук этого имени «Сэйдзи», и то, что оно вызывало во мне, бесследно уйдут.
— Я тебе отправлю по почте. Почитай еще раз, ладно?
— Почитаю, — прозвучал тихий ответ.
Почему Рэй исчез? Мог бы и не исчезать, ведь время лечит. Ведь время заставляет всё в мире постоянно изменяться.
— Совсем не изменилось, — проговорил Сэйдзи, будто прочитав мои мысли.
— Что не изменилось? — в изумлении переспросила я.
— То, как ты говоришь. Совсем как давным-давно.
— Давным-давно, скажешь тоже. Мне даже как-то не по себе стало, — возмутилась я, а Сэйдзи едва слышно засмеялся. Наша первая встреча с Сэйдзи произошла раньше, чем давно.
— Момо стала походить на Рэя, — раньше я старалась не упоминать имя Рэя при Сэйдзи, но сейчас, когда мы стали друг другу далеки, я произносила его совершенно спокойно.
Я хорошо помнила то чувство любви, которое я испытывала к Сэйдзи. И наш последний поцелуй. Я помнила и наши страстные соития, когда его тело проникало в моё, а мои чувства расплавлялись и сливались с его чувствами. Но я больше не хотела всё это вернуть.
— Да, дети быстро растут, — ответил он.
Из троих детей Сэйдзи я видела только одного, и то на фотографии. Он был на два года младше Момо. Фотографию эту сделали, когда он только пошел в первый класс. На нем были короткие шортики и гольфы, ручки болтались в непомерно больших рукавах. На Сэйдзи он совсем не походил.
— На жену тоже не похож. Но ведь, пока растёт, непонятно, — сказал тогда Сэйдзи и улыбнулся.
Когда я повесила трубку, на душе стало необычайно легко. Там, в глубине, осталась витать только нежность его голоса.
«Дети быстро растут», — попробовала я сказать, как Сэйдзи. И резкое, порывистое поведение Момо стало уже почти мягким. Все реже я слышала от неё слова, которые ранили меня.
В памяти возник силуэт Момо на лугу в тот вечер год назад, когда рядом с ней кто-то стоял. Та тень — это, наверняка, был Рэй. Тень, хоть и густая, зияла пустотой.
— Что же там было, в этом Манадзуру, — спросила у меня Момо.
— Что же, в самом деле — вспоминаю, но не могу вспомнить, —
— Ты постоянно туда ездила, нас с бабушкой бросала.
— Разве? Одна я ездила всего-то три раза.
— Да? — Момо удивленно распахнула глаза. — Правда? Без тебя время так долго тянулось. Наверное, поэтому мне стало казаться, что ты ездила чаще.
Момо поняла. Поняла, что я что-то оставила в Манадзуру. Поняла, что у меня было это что-то, оставив которое, я никогда больше не смогу вернуть.
«Эй!» — звала я иногда в пустоту, сидя в одиночестве в комнате. Но никто не возникал рядом. Ни прозрачные, ни густые, ни женщины, ни мужчины — никто из них не приходил.
— Пусто, — прошептала я. Но пустота уже начала заполняться чем-то новым. Ощущение походило на то, как промытый в воде желатин варится в кастрюле. Такой же прозрачный, как вода, но более густой, он постепенно тает, превращая воду в желе. Так же и нечто новое постепенно заполняло пустоту.
Не песок, но нечто, напоминающее его. Если прикоснуться к стенкам вместилища пустоты, они будут шершавыми на ощупь, как будто проводишь рукой по песку, и не можешь понять, где песок, а где стенка. То же происходит, когда желатин и вода становятся одной субстанцией.
— Момо, ну скажи, там, на лугу, с тобой был папа? — спросила я. Момо на мгновение замерла, а потом выдохнула.
— Это был папа? — встречно спросила она меня. Медля с ответом, я внимательно посмотрела на Момо. Очертания её лица вновь потеряли определенность. Интересно, сколько раз они поменяются, пока она окончательно вырастет.
— Это был папа? — снова повторила она вопрос.
В молчании я вглядывалась в личико Момо.
— Я испугалась его, — пробормотала, наконец, она. — Я папы совсем не знаю, и мне стало страшно. Я испугалась, и он поманил меня. Когда он звал меня с собой, мне хотелось следовать за ним.
Я вздрогнула.
— Слава богу, ты не пошла за ним, — вымолвила я, беря её за плечи. Момо кивнула. Я крепко обняла Момо. Потом еще раз.
Издалека по дороге кто-то двигался навстречу. Рукава одежды надувались и трепетали на ветру. У двоих идущих сквозь прищуренные на ярком солнце веки ослепительно сверкали лучи.
При каждом шаге с подошвы ботинок осыпались песчинки, словно эти ботинки знали только песчаный берег моря. Угловатые плечи мужчины при ходьбе оставались неподвижными. Женщина тоже, выпрямив спину и ни разу не качнувшись, твердо двигалась вперед.
Приветствуя, я помахала им рукой, они помахали мне в ответ.
В этот день снова сильно палило солнце. В вышине под потолком перехода на Мару-но-ути со станции Токио, где была назначена встреча, эхом катился гул голосов воскресной сутолоки.