Мамонты
Шрифт:
На редком снимке, хранящемся у Тамары Чинаровой, Ольга Преображенская запечатлена рядом с известным русским балетным антрепренером Борованским: они стоят на вокзальной платформе, у вагона поезда, и головка балерины едва достает плеча своего попутчика… Но как же одухотворена и прелестна эта головка!
Ученицы-француженки, для которых фамилия наставницы — m-le Preobrajenskaja — была чересчур громоздкой, приспособились называть ее, между собой,
Это прозвище очень понравилось русским девочкам, и они с ликованием подхватили его: Прео, Прео!.. — за глаза, конечно.
Тот первый урок, который Тамара наблюдала в качестве зрительницы, произвел на нее неизгладимое впечатление.
Вытянутые в струнку ноги ровесниц, порхающие детские руки, вскинутые подбородки, увлеченные глаза…
Она живо представляла себя в каждой из них.
Это ощущение крепло тем более, что наставница звала своих учениц по имени — произносила их имена то поощрительным тоном, хваля, то резко, выкриком, делая строгие замечания.
И Тамара с детским изумлением замечала, что ее имя, обращенное вовсе не к ней, звучало чаще других.
— Тамара, хорошо!.. Тамара, убери хвост… Тамара, очень плохо, никуда не годится.
Этим именем она называла и темноволосую, смуглолицую, черноглазую девочку, движения которой были изящны, отточены и, вместе с тем, полны какого-то недетского внутреннего драматизма; и прелестную светловолосую юницу, как бы олицетворяющую воздушность танца; и еще одну маленькую балерину… Все они были Тамарами.
— Тамара Туманова, фуэте!.. — приказала Ольга Осиповна, может быть не без умысла, желая поразить гостей, присутствующих в ее классе, тем, сколь далеко продвинуто умение ее учениц, сколь несомненен их природный талант.
Черноволосая смуглая Тамара — именно она была Тумановой, — двинулась по кругу, торопя вращение тела взмахами сильной ноги.
«Раз, два, три, четыре… шестнадцать, семнадцать, восемнадцать…» — считала в уме Тамара.
И взгляд преподавательницы не скрывал любования.
Закончив урок, маленькие балерины выстроились в цепочку, затылок в затылок, чтобы поблагодарить свою наставницу: некоторые целовали ее в щеку, другие пожимали руку, третьи приседали в книксене.
Теперь настал черед для Тамары Чинаровой.
Подоспевшая секретарша объяснила, что это — новенькая.
Прео пытливо заглянула ей в глаза. Потом подняла юбку девочки, взглянула на ее колени, сказала:
— Придется выпрямлять.
Повернула, оценила линию.
— Спина прямая, это хорошо.
Спросила:
— Почему ты хочешь учиться?
— Потому что я хочу танцевать. Больше всего в жизни!
Наставница улыбнулась, кивнула. Обратилась к матери девочки:
— Ваша дочь — француженка?
— Нет… — смутилась Анна.
— Почему же она отвечает мне по-французски? Вы не развиваете
И еще одно обстоятельство давнего разговора на всю жизнь отпечаталось в памяти Тамары.
— Для нее очень важно заниматься музыкой, — продолжила свои наставления Ольга Осиповна. — Она играет на каком-нибудь инструменте?
— Да, — сказала мама.
(«… Да, соврала мама» — уточнено в тексте воспоминаний).
— Прекрасно. На каком же?
— На скрипке.
(Девочка обомлела: она никогда в жизни даже не прикасалась к этому инструменту. «Одна ложь вела к другой», — прокомментирует она этот разговор впоследствии).
— На скрипке играть очень трудно, — сочувственно отозвалась Прео. — Я бы порекомендовала фортепьяно!
— Хорошо, — согласилась Анна. — Я немедленно сменю учителя.
(«Я была потрясена маминым хладнокровием», — признается Тамара в своих мемуарах).
Прощаясь, Ольга Осиповна погладила девочку по головке.
Где же взять это пианино? Купить? Но на какие деньги? Каждая копейка в доме была попрежнему на счету. А куда его поставить? Они жили на чердаке захудалого отеля. Куда пригласить учителя — на чердак? А где взять деньги, чтобы платить еще и ему? Где взять деньги, чтобы оплачивать уроки в балетной студии? На какие шиши покупать одежду, балетные туфли?.. Все эти неумолимые вопросы были понятны даже ребенку. Однако мать девочки, Анна Христофоровна Чинарова, была непреклонна в своих намерениях.
Где взять деньги? Нужно просто больше работать! Тогда они и появятся… Она была энергична, трудолюбива, не ведала колебаний, не боялась ошибок. Она знала наизусть то правило, что не ошибается лишь тот, кто ничего не делает. А она всё сделает, как надо! Даже одна. Итак, одна…
Вот теперь нам с Тамарой самое время, пусть и запоздало, сверить часы.
А заодно и календари, оглядываясь на которые мы ведем свои повествования о детстве.
Нет, речь идет не о разнице часовых поясов, ведь к этому мы уже привыкли. И не о причудах юлианского и григорианского летосчисления: это мы тоже учли, сопоставляя судьбинные вехи наших биографий, столь долго длившихся в неведении друг о друге.
В самом деле, Тамара, говоря о своей первой встрече с Ольгой Преображенской в ее парижской студии, сравнивая свой детский рост с ростом взрослой балерины, обозначает свой возраст: девять лет.
Но девять лет ей сравнялось лишь в двадцать восьмом году, когда наш общий отец уже пару лет жил вдалеке от Парижа, в Советском Союзе, когда он уже был женат вторым браком (и, стало быть, первый брак был расторгнут!), когда на свет уже появился я (напомню, что я родился в декабре двадцать седьмого).