Мамонты
Шрифт:
В записи этой исповеди, сделанной Тамарой со слов Лидии, мое внимание привлекла фраза: «К тому времени он стал писателем и жил на Украине».
Можно предположить, что слово «писатель» использовано здесь в том расширительном значении, в каком оно обычно употребляется на Западе, где к этой профессии причисляется любой владеющий пером человек: и журналист, публикующий статьи в газетах (а он попрежнему печатал свои корреспонденции в «Известиях», как правило — под псевдонимом); и сценарист, увлекшийся новым массовом искусством (а он, как мы знаем, писал сценарии для Одесской кинофабрики, позже — и
В числе его близких знакомых и друзей были, насколько я знаю, и писатели: молодой Ираклий Андронников, кинодраматург Евгений Габрилович, знаменитый украинский поэт Мыкола Бажан.
Но рассказ, сохраненный памятью Лидии Чинаровой, значительно расширяет круг литературных интересов отца.
Он упомянул о том, что Сталин цазвал советских писателей «инженерами человеческих душ». Говорил о всё возрастающей роли литературы в просвещении народных масс, о широкой и благотворной кампании по борьбе с безграмотностью. Он полагал, что повышение культуры, рост сознания людей, информированность населения печатным словом, сами по себе, вырвут Россию из нынешней изоляции, приобщат ее граждан к ценностям цивилизованного мира…
Вместе с тем, по словам Лидии, он не приукрашивал положения дел в большевистской стране.
Говорил о подозрительности и суровости Сталина в его отношении к интеллигенции. О том, что свобода творчества ограничена. И о том, что художники, писатели пытаются бороться с жестокостью режима. Не всем удается выстоять в этой борьбе, иных постигает отчаяние…
Именно в этом контексте он рассказал Лидии о самоубийстве Владимира Маяковского, потрясшем страну два года назад.
Для меня это свидетельство исключительно важно, потому что в моей памяти имя Маяковского никак не было связано с речами отца — он никогда не говорил мне об этом поэте, полагая, наверное, что я слишком мал для его стихов, даже тех, что предназначались детям; добавлю при этом, что моя мама терпеть не могла Маяковского — значит, он был вынужден считаться и с этим; и, тем более, я не помню, чтобы в нашем доме — во всяком случае, при мне — говорилось о пуле, пущенной Маяковским себе в сердце. Меня оберегали от подобных разговоров, ведь я и без того был впечатлительным ребенком.
Но гораздо позже, когда отца не стало — когда и его нашла пуля, — поэзия Маяковского, его смерть стали для меня неким общим знаменателем той трагической судьбы, что досталась не только отцу, но уже подстерегала и мою мать, и меня самого.
Я еще вернусь к этой теме.
Когда Евграф примчал Анну в Аккерман, они — мой отец и его первая жена — бросились друг к другу в объятия, заливаясь слезами.
Они уже и не чаяли, что когда-нибудь встретятся вновь.
Лидия и Евграф на несколько часов оставили их в чинаровском доме наедине.
Рассказывая мне об этой встрече (устно, в дополнение к написанному), Тамара подчеркивала, что не знает, провели ли они эту единственную ночь вместе в постели.
Вероятно, она считала, что именно эта подробность могла бы более всего задеть мои сыновние чувства.
Между тем, меня озадачивает совсем иное.
Тамара утверждает, что в ту ночь решались вопросы будущего. Отец опять звал Анну вместе с дочерью
Я же размышляю вот о чем.
Ведь если он звал свою первую жену и свою дочь ехать вместе с ним в Россию, хотел соединить заново оборванные много раньше семейные узы, — то следует ли из этого, что к той поре, к лету тридцать второго года, он уже решил расстаться с моей матерью и со мной?
Допускаю, что семейные проблемы уже тогда давали о себе знать.
Но именно в это время мы как раз переезжали из Одессы в Киев, то есть было вполне очевидное намерение вить гнездо на новом месте. Подобные шаги — развод, — разумней осуществлять, разъезжаясь в стороны, а не таща за собою, совместным багажом, битые черепки…
Да и сохранившиеся письма моей мамы к отцу, датированные годом раньше, еще никак не предвещают семейной драмы, «летней драмы» тридцать второго.
И еще один вопрос не дает мне покоя.
Каким образом, вообще, Рекемчук мог узнать о том, что тем летом Анна и Тамара приедут из Парижа в Аккерман, положив конец долгому конфликту с главой рода?
О том, что в кинотеатре «OzfeoH» с большим успехом пройдет сольный концерт маленькой балерины, его дочери?
Об этом сообщили аккерманские газеты? Но они вряд ли могли так быстро пересечь границу и найти своего читателя, скажем, в Одессе…
Или же информация об этих важных событиях пришла из Аккермана в одесское Чека по секретным, по конспиративным каналам, от наших «кротов», засевших в Сигуранце?.. А им что, больше нечего было делать?
Остается предположить, что концерт в кинотеатре «Одеон» и очередная ходка «Киреева» через кордон, его отважное плавание через Днестр на рыбацкой лодке, — совпали во времени случайно.
Не зря ведь он, предвидя возможную разминку, запасся письмами к жене и дочери.
В
прочем, всё оказалось тщетным.
Свиданье не привело к согласию.
«Горячие речи не могли поколебать твердый отказ мамы жить в России, — повествует Тамара. — Запад был безопасен, люди были свободны работать и зарабатывать без чьего-либо руководства. Маме нужно было думать обо мне, о моем балете, и никакие доводы отца о том, что балетные школы в России были лучше, не могли убедить ее. Ведь помимо всего прочего, это означало бы, что она уже никогда не увидит снова свою семью, не сможет даже переписываться с нею, будучи отрезанной от всего мира…»
И еще несколько фраз из ее воспоминаний: прибегну к ним, поскольку вряд ли сумею написать лучше.
«…В ту ночь, спустя час после полуночи, Евграф проводил отца к берегу реки. Они обнялись. Как мало в тот момент отец знал, что судьба уготовила ему! Последнее, что он сказал, было: „По крайней мере, теперь я знаю, что сделал эту попытку…“ По лицу его катились слезы».
В
от был бы я хоть мало-мальски справным музыкантом,
а того лучше — композитором, я бы не прошел мимо этого сюжета.