Мамины субботы
Шрифт:
— Пойдем, миленький, пойдем домой, — упрашивала она его с хриплым смехом, рассыпавшимся, как тряпье на ее грязном отощавшем теле.
— Еще три кружки. — Он продолжал вливать в себя прозрачное светло-желтое пиво. — Я не уйду, пока не напьюсь. Тогда мне будет хорошо, очень хорошо. — Калека рвал рубаху на теле и глубоко вздыхал, словно сухой и горячий пыльный воздух помогал ему опьянеть.
— Пойдем, пойдем, хватит. — Она принялась тянуть его за пустой рукав, который до этого так нежно гладила. Инвалид рассвирепел и стал бить ее по опухшему лицу кулаком.
— Что ты прилипла, как банный лист? Ты мне не жена, моя жена теперь под немцами. А ты просто липучка, блядь.
— Бей меня, только пойдем. — Она тянула его все сильнее. Калека был уже пьян, поэтому он покачнулся и упал. Женщина бросилась его поднимать, а он отталкивал ее и
Когда очередь дошла до меня, я выпил пол-литровую кружку и сплюнул. Пиво было жидким и теплым. И все-таки я выпил еще две пол-литровые кружки и отправился отдыхать на скамейку в тени. Через пару минут ко мне подошел Миша Тройман, беженец из Лодзи.
Тройман, портной по специальности, работает в швейной мастерской НКВД. К самому НКВД он не имеет отношения, но, поскольку он хороший ремесленник, ему доверяют шить для начальства. Миша низенький, трогательный, с высоким выпуклым лбом, белым, благородно очерченным носом и гладким, как у фарфоровой куклы, лицом. Несмотря на это нрав у него горячий. Говорит он резко и колоритно, пересыпая речь лодзинскими словечками. Его жена и ребенок остались в Лодзи. В Сталинабаде живут жена и ребенок его брата, и Миша должен их содержать, потому что брат сидит в тюрьме. Миша постоянно жалуется, что его заработков на содержание семьи брата не хватает.
Вот и на этот раз, подойдя ко мне, он заводит речь о брате, который считался в России своим. Когда в Сталинабаде создавали армию из ссыльных поляков и не брали в нее польских евреев с советскими паспортами, державшийся левых убеждений брат Миши Троймана с целой толпой беженцев пришел в сталинабадский горисполком и устроил там итальянскую, то есть сидячую, забастовку. Забастовщики требовали, чтобы у них забрали советские паспорта и отдали польские, тогда они пойдут в польскую армию. Брат Миши Троймана кричал, что он хочет вернуться в Польшу, чтобы помогать вводить там советские порядки. В итоге его левого братца посадили, и теперь Миша на свой заработок вынужден содержать себя самого, жену и ребенка брата, да еще отправлять посылки в тюрьму. Но получать он получает не больше четырех сотен в месяц, а воровать в мастерской боится, потому что за это ему играючи могут дать пять лет. Хорошенькое будет дело, если война закончится, а он не сможет вернуться в Лодзь к своей семье, потому что будет сидеть в советском лагере за кражу.
Поскольку я смотрю на Троймана молчаливо и мрачно, он понимает, чт о я обо всем этом думаю. Он говорит еще резче, с еще большим пылом: он уверен, что немец относится ко всем по-разному. В самом незавидном положении евреи старых советских областей, Киева и Минска. Их оккупанты не пожалуют. Евреев новых советских областей, например Белостока [171] и Львова, разделят на тех, что за Советы, и тех, что против них. А евреям Варшавы и районов Польши, где русских никогда и не было, ничего не грозит. Лодзинцам вообще бояться нечего, потому что в Лодзи много фольксдойче [172] , которые долгие годы были друзьями и добрыми соседями евреев.
171
Осенью 1939 года в соответствии с соглашением Молотова — Риббентропа польский Белосток был передан оккупировавшими его немцами Советскому Союзу и стал центром Белостокской области в составе Белорусской ССР. Летом 1944 года Белосток и окрестности были возвращены Польше.
172
Этнические немцы ( нем.).
— Тройман — это ваша настоящая фамилия? — спрашиваю я его. — Вам очень подходит фамилия Тройман [173] .
— Вы ошибаетесь, я не мечтатель. — Он начинает сыпать словами так, что кажется, будто по мостовой одновременно стучат десять пар колес. — Мечтатель — это мой брат, которому взбрела в голову мысль устроить в Советском Союзе забастовку.
Некоторое время Тройман сидит, уйдя в себя и морща высокий выпуклый лоб, а потом вдруг вскакивает. Он зовет меня к таджикам пить вино и есть шашлык. Есть одно место в одном подвальчике, где делают
173
Мечтатель ( идиш).
— Мне нужна женщина.
— Да ну?
— Конечно, в Сталинабаде нет нехватки в шиксах [174] , да и я не праведник, — снова оживленно тараторит он, — но я не имею в виду женщин, которых можно купить за клубок ниток. Мне нужна подруга. И у меня есть одна знакомая, интеллигентная, красивая, но совесть против. Я думаю о том дне, когда придется вернуться домой, в Лодзь, и посмотреть в глаза жене. Она там за жизнь борется, а я тут наслаждаюсь.
174
Т. е нееврейках ( идиш).
В парке начинается драка между пьяными инвалидами. Поскольку они не могут драться как следует, руками и ногами, они бьются еще ожесточеннее деревянными костылями. Чем больше искалечен драчун, тем яростнее он сражается, хрипя, как дикий зверь. Одноногий опирается на один костыль, а вторым пытается врезать по голове инвалиду, у которого ног нет совсем. Но безногий уселся на землю и машет своей палкой, чтобы не подпустить к себе врага. Одноногий видит, что ему не подойти, и швыряет костыль в лицо противнику. Сидящий на земле ловко хватает летящий снаряд и отправляет его обратно. Костыль попадает одноногому прямо в живот, и от страшного удара калека падает. Двое инвалидов без правой руки держат друг друга за левую руку, чтобы не дать сопернику схватить себя за горло, и бодаются: бьют головой в нос, в зубы, в подбородок врага, пока обоих не заливает кровь. В шаге от них свились в клубок одноногие и однорукие, они прыгают, как черти, царапают друг другу лица, их костыли скрещиваются, стучат и наконец ломаются.
— Настоящий Парк культуры и отдыха, — смеется Миша.
Я оставляю его в парке и плетусь к выходу. У ворот притаились несколько милиционеров и смотрят на драку издалека. Они боятся подойти, потому что драчуны инвалиды, как это не раз случалось, тут же объединятся и бросятся вдесятером на одного с криком: «Ах ты, тыловая крыса! Мы на фронте жизни отдавали, а ты прячешься, тварь, в тылу!»
Я шагаю по Ленинской, солнечной, пустой и тихой. С одной стороны тянется ограда парка, а с другой слепят глаза беленые стены низких домишек с плоскими крышами. От выпитого пива и жары на лбу выступает пот, голова кружится, ноги подкашиваются, но я плетусь дальше, чтобы не слышать пьяных голосов. Теперь до меня доносится другая музыка, чтобы поймать ее, я и ушел из городского парка. Эта мелодия тянется через мои воспоминания светло и тихо, без начала и конца, как солнечный луч, и вслед за этой бесконечной лучистой струной я переношусь назад в Вильну, в квартирку моей мамы. Я с детства помню, что каждую субботу и в канун новомесячья [175] , перед тем, как уйти в синагогу, мама произносила в прихожей тхину, и, лежа во внутренней комнатке кузницы, я сквозь сон слышал ее молитву: «Прошу Тебя, Господи, да будешь Ты благословен, пожалуйста, пошли мне пропитание, дай пропитание мне, и моей семье, и всему Израилю с честью и радостью, без горести, с достоинством, а не унижением. И избавь меня от страха и напастей, и спаси меня от наветов и дурных встреч».
175
Начало каждого нового месяца по еврейскому календарю отмечается как праздничная дата.
Я шепчу эти слова и чувствую, что мелодия выходит из могилы, что вокруг нее кладбищенская тишина. Мне кажется, что мама больше не поет… Я разворачиваюсь, чтобы вернуться в парк. Там я отыщу Мишу Троймана и пойду с ним к таджикам пить вино и есть шашлык из конины. Надо только попросить его, чтобы он не говорил со мной о доме.
По тротуару мне навстречу идет еврей с поседевшей, некогда черной бородой, в подрубленном черном сюртуке. Он идет медленно, заложив руки за спину. Вокруг его шеи намотан белый платок. Он похож на местечкового обывателя, неспешно идущего в субботу, ближе к вечеру, на молитву.