Мама кукол

Эдлин Майя

– Нечисто с ними что-то, – шептались слуги, боязливо выглядывая из французских окон усадьбы.

– Я, кажись, вчера вон того, с виноградом, вообще в другом месте видала.

– Точно, он рядом с беседкой стоял, зуб даю. А сегодня с утра глядь – он поближе к дому переместился, вон рядом с фонарем застыл, нехристь.

Так и пошли слухи о статуях Графского парка, которые якобы меняли позы и перемещались с одного места на другое. Легенда эта, правда, не сыскала популярности среди горожан, так как Графская усадьба не славилась загадочными смертями, да и пропавших без вести на ее территории тоже не числилось. Подобный случай зафиксировали лишь один, да и то более ста лет назад. Тогда исчез старший сын графа Рямизева – брат знаменитого художника, на тот момент ходившего под стол пешком. Пропал Юрий Рямизев не у воды, а из собственных покоев –

вошедшие с утра в опочивальню графского отпрыска слуги обнаружили смятую постель пустой. Больше Юрия никто не видел. И, сказать по правде, особо никто не искал, так как репутацию он имел не очень-то благопристойную – славился страстью к выпивке, легкодоступным женщинам и азартным играм. Последнее, к слову, не раз вынуждало его бросаться в бега от злых кредиторов и скрываться неделями, а то и месяцами, пока добрый батенька не соизволит оплатить долги непутевого потомка. Поэтому, когда непутевый потомок в очередной раз скрылся в неизвестном направлении, семейство не только не расстроилось, но и выдохнуло с облегчением. Батенька-граф, который до того хоть и скрепя сердце, но все же оплачивал долги старшенького сына, в этот раз встал в позу и сказал свое категоричное и громогласное: «Хватит!» Благо у него подрастал еще один отпрыск, куда более спокойный и послушный, в будущем оправдавший родительские чаяния и прославивший их род.

После смерти графа усадьба по наследству перешла к Рямизеву-младшему. Он прожил в ней до старости и именно в ее стенах написал самые живописные полотна, которые и по сей день занимают почетные места в крупнейших картинных галереях мира. Но встретить мирную смерть в родовом гнезде, как он всегда того хотел, Рямизеву не удалось: охвативший страну красный террор и революция погнали его в Европу, а именно в швейцарские Альпы, где он приобрел шале, в котором пытался и дальше заниматься творчеством. Увы, безуспешно. Видимо, стены Графской усадьбы и озеро Тихое, окрестности которого сотрясал замогильный колокольный звон, играли для Рямизева роль музы. Художник умер в одиночестве, в окружении десятка незаконченных полотен, блеклого подобия его предыдущих шедевров.

А усадьба тем временем перешла в руки правящей партии, которая сделала из нее военный госпиталь. Хотя он просуществовал в этих стенах совсем недолго, ущерб зданию нанесли весомый: предметы искусства разграбили, статуи в парке либо уничтожили, либо покалечили, а знаменитую русалочью фреску, которую мечтал увидеть каждый горожанин, закрасили грязно-серой краской. После закрытия госпиталя строение несколько десятилетий простояло заброшенное, отчего домыслы неравнодушных горожан только множились – что же произошло в стенах госпиталя такого, что его закрыли в самый разгар войны, когда раненых привозили сюда вагонами? Но внешне усадьба казалось притихшей и скучной, и вскоре даже самые любопытные потеряли к ней всякий интерес – она, очевидно, не представляла угрозы.

Вторая волна интереса к Графской усадьбе накрыла город десять лет назад, когда ее двери гостеприимно распахнулись для пионеров и октябрят. К пионерскому лагерю «Озерный» местные задолго до открытия отнеслись весьма скептически: кто позволит своему ребенку провести лето в месте с такой репутацией? Но желающих внезапно оказалось немало, хотя в основном то были родители из других городов. Они с радостью отправили своих чад в старинную усадьбу на берегу живописного озера. Лагерь, как и госпиталь, просуществовал совсем недолго и закрылся после первого же летнего сезона. Почему – тайна, покрытая мраком. Конспирологи, разумеется, принялись наперебой делиться теориями о пропавших пионерах и вожатых, которые сбегали, не выдержав и недели. Закрытие лагеря вызвало поток новых бредовых гипотез, но ни одна из них не имела под собой фундамента из фактов.

Нина могла сказать это наверняка. Первое, что она сделала, начав работать в «Безымянной газете», – подняла архив за все то время, что работал лагерь. Ничего. Ни одного пропавшего пионера, ни одного сбежавшего в ужасе вожатого, ни одной драки, ни одного несчастного случая. Все чинно и благородно. Лагерь закрыли без всякой на то причины. То есть причина, конечно же, должна была быть, но какая-то неочевидная. Активно пользуясь корочкой журналиста, Нина отыскала кое-кого из вожатых и других работников «Озерного». Все они вспоминали о том лете с ностальгией и искренне недоумевали, когда Нина пыталась полунамеками вывести их на мрачные темы.

– Да нормально все там было, – пожимала плечами женщина, работавшая

в лагере поваром. – Детишки послушные, вожатые дружные, погода отличная, никто режим не нарушал и драк не затевал. Лагерь как лагерь.

То же самое говорила и отдыхавшая в том лагере Соня, когда Нина в очередной раз приставала к подруге с расспросами:

– Ну, Сонь, ну вспоминай. Не может быть, что там ничего не происходило.

– Да не было ничего, – совсем как повариха пожимала плечами Соня. – Кричалки кричали, костры жгли, в волейбол играли, ночью пастой друг друга мазали. Все как обычно.

– Может, ты забыла? – не теряла надежду Нина. – Может, маленькая была?

– Мне почти девять было. Я все отлично помню. Не было там ничего странного.

– Может быть, твоя психика заблокировала эти воспоминания? Может, произошло что-то настолько ужасное, что твое подсознание решило таким образом тебя защитить?

– Точно. И мое, и полусотни других детишек и кучки взрослых в придачу.

– А давай попробуем гипноз? – в восторге от собственной идеи Нина поворачивалась к другой подруге. – Лиль, ну-ка снимай свою цепочку с кулоном, будем на Соньку морок наводить.

– Ага, щас! – Соня с ужасом смотрела на Лилю, которая растерянно теребила висевший на груди янтарь, и вновь переводила взгляд на неугомонную Нину. – Окстись, женщина! Не было там ничего. Обычный лагерь, обычная смена, обычные вожатые и не менее обычные октябрята с пионерами. Все было привычно и скучно, как и в любом другом летнем лагере на нашей грешной земле.

Как правило, на этом разговор о закрытии лагеря заканчивался, но Нина не теряла надежды разузнать побольше. Поэтому несложно вообразить ее восторг, когда пару лет назад Сонькины родители решили выкупить Графскую усадьбу со всей прилегающей территорией, чтобы превратить в гостиницу. За эти два года Нине удалось побывать в усадьбе лишь четыре раза, потому что там шли грандиозные ремонтные работы и Сонины родители держали дочь с ее любопытными подругами на расстоянии – от греха подальше. Но вот ремонт подошел к концу, и две недели назад семья Матвеевых полным составом переехала в Графскую усадьбу, восточный флигель которой был переделан под дом. Сама гостиница еще требовала доработки – навести порядок, завезти в номера мебель, обустроить комнаты для отдыха персонала, но в целом усадьба вновь имела вид жилой и гостеприимный. Лишь парк оставался заброшенным и зловещим, но и это было вопросом времени. Матвеев-старший клялся и божился, что меньше чем через месяц это будет самая ухоженная и благоустроенная территория. Обещание это повергло Нину в ужас. По ее мнению, именно таким – заросшим и брошенным – парк представлял наибольшую ценность. Все это буйство одичавших розовых кустов, которое не в силах остановить даже бетон, эта паутина мха, шалью свисающая с веток, этот вечно не проходящий туман, что запутался в кронах деревьев. Разве можно так варварски приручать эту дикую красоту?

– Я приду пофотографирую парк, пока твой папа над ним не надругался, – поставила она в известность Соню пару дней назад.

– Тогда поторопись, со следующей недели у нас начинает работать бригада садовников.

Вот почему в эту субботу Нина проснулась непривычно рано для выходного дня, взяла фотоаппарат и отправилась в Графский парк. Альф увязался с ней.

Спустившись по лестнице до самого озера, Нина и пес пошли вдоль побережья. Галька негромко хрустела под ногами, спину припекало утреннее июньское солнце, а от озера, покрытого мелкой рябью волн, веяло прохладой. Время от времени они проходили мимо редких причалов, к которым были пришвартованы лодки и катамараны. На одном из причалов в тканевом пестром лежаке загорала женщина, прикрыв лицо раскрытой книгой. В остальном же побережье оставалось безлюдным. Ни рыбаков, ни купальщиков, ни шумных детишек с лопатками и ведерками. Купальщиков отпугивала вода, холодная даже в самую лютую жару, а рыбаков – полное безрыбье. Поэтому озеро полностью оправдывало свое название.

Нина взглянула на идущего рядом Альфа:

– Чуешь русалок?

Пес бросил на нее презрительный взгляд и проигнорировал вопрос.

– Вот мы и на месте, – она махнула рукой в сторону белой каменной лестницы, уходившей прочь от побережья в заросли розового олеандра. – Соня обещала нас встретить.

Соня в компании друга ожидала своих гостей за очередным поворотом зигзагообразной лестницы.

– Вас тут еще пчелы не съели? – вместо приветствия спросила Нина и скинула на ступеньки рюкзак, в котором лежали штатив, вспышка и парочка отражателей.