Мама джан
Шрифт:
На следующий день дождь так залил Москву, словно намеревался смыть ее с лица земли. Вечером объявили штормовое предупреждение. Гидрометцентр в этот раз не промахнулся. Бешеный ветер рвал провода, остановив движение троллейбусов. Срывал крыши. Крушил стекла витрин. Валил деревья. Москва не помнила такой вакханалии. На вокзальной площади шквальный порыв свернул в трубку огромный рекламный щит. Переход Курского вокзала затапливали потоки воды. Музыканты сгрудились в переходе. Кабан, Медведь, Шоник… Два Коли-Васи… Вова-баянист. Никто
Шоник первый увидел. Как будто бушующая наверху буря занесла ее в переход.
– Рина! – завопил Шоник.
Она подошла к ним, осунувшаяся, бледная, следы побоев еще оставались на лице. Сразу не узнаешь. Но ее улыбку забыть было невозможно. А Рина улыбалась.
– Привет, Шоник…
– Рина!..
– Привет, Оленька…
– Рина!..
– Привет, Кабан…
– Рина, а я Надька… А это моя кукла. Мне Шоник подарил.
– Здравствуй, Надька… Красивая у тебя кукла…
Медведь подошел к Рине, в глазах его блестели слезы.
– Здравствуй, – сказал он. – Как здорово, что ты вернулась. Мы очень переживали… Я жутко переживал… Очень я тебя ждал, Рина… А это – Шнурок. Ну, в общем… для тебя… Ну, типа от меня… Он тебе понравится…
Медведь вытащил из-за пазухи пушистый комочек и отдал Рине.
– Шнурок?! Какая прелесть!..
Рина принялась целовать мордочку котенка.
– Шнурок… Шнурочек… Миленький…
Прибежал Ашот из палатки.
– Вай, Риночка! Вай, дорогая! Здравствуй!..
– Здравствуй, Ашотик!
Она задохнулась тихой радостью: Господи, какие вы для меня все родные.
– Хочешь, я для тебя забацаю «Таганку», Рина? – расчувствовавшись до соплей, предложил Вова-баянист.
– Потом, Вова, – попросила Рина. – Я хочу, чтобы Шоник спел «Маму джан». Это первая песня, которую для меня спели.
– Рина, сестра! Я тебе каждый день стану ее петь! Утром и вечером!.. Бля буду!..
Шоник рванул аккорд с плеча. Струны застонали. Забилась в его руках гитара. Зазвенел проникновенный, переливчатый, высокий цыганский тенор. Голос Шоника, перекрывая шум бури, заполнял переход, рвался наружу из подземелья, на площадь Курского вокзала, заливаемую дождем.
Как Шоник пел! Как замечательно он пел эту в общем-то пустячную, но чумовую песню.
Когда меня мать моя рожала,Вся милиция подо мной дрожала.Говорила, мальчик будет вором, ай мама джан!Ночью я родился под забором!Он вкладывал в нее всю свою бездонную, непостижимую цыганскую душу… Всю свою тоску… Все свои несбыточные мечты, всю надежду… И любовь… К чему-то очень далекому и очень светлому.
Хотя… почему только свою любовь и свою надежду?.. И Рины тоже… И Ашота… И Медведя… И Оленьки… И Кабана… И Вовы-баяниста…
Ах, как пел
Рина слушала, гладила котенка и улыбалась.
Ай, мама джан, мама джан! Мама дорогая…
СРЕДИ КАМЕННЫХ ДОМОВ
История московской девчонки
Киноповесть
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Лера нехотя сползла с кровати, матерясь на будильник. В жизни она радовалась всему, каждому мигу, кроме этого чертового будильника, и поэтому срывала на нем злобу. Она уже намеревалась запустить в него подушкой, когда из соседней комнаты донесся голос деда:
– Валерия, потише! Мать спит. Имей совесть.
– Ладно, ладно. Извини, дедушка.
– То-то, извини, – проворчал дед, зашлепав на кухню. – Доброе утро, кстати.
– Кстати, утро добрым не бывает, – буркнула Лера.
Быстро приняв душ и позавтракав, она заняла свое обычное в это время место – у зеркала, старательно крася брови и подводя ресницы. За спиной у нее возник дед. Закуривая, он подошел вплотную к Лере и началось:
– Ты опять за свое, ну по какой хер тебе эта химия упала?!
Лера никогда чрезмерно не красилась. Она не хотела быть похожей на тех шалав из соседнего двора, которые, понтуясь, именовали себя скингерлами. Идиотки. Но даже чуток подкрашенные брови и ресницы не устраивали деда.
– В наше время таких, как ты, в школе – мордой в раковину, разворот и домой.
– Опять ты заладил… Наше время, наше время. Вот Быков власть возьмет, никто не посмеет и заикнуться о «вашем времени».
– Да? Хер ему!!! Были у нас уже мнимые фюреры – Сухаревский, Баркашов. Точно такую песенку пели. Где они теперь?! А Быков твой… Если и дальше Гитлера будет цитировать, то…
– Да откуда, кто знает, чья эта фраза. А РНЕ с ННП еще вырвутся – вот увидишь. Ладно, побежала я. Слава России, – она вскинула руку, подразнивая деда, а он в ответ загорланил «Интернационал».
– Маму разбудишь, – подколола она деда.
– Катись, катись, – отмахнулся он и тут же спохватился. – Эй, стой! Хоть чаю попей…
Но Лера уже выскочила за дверь.
Да, она была скингерлой. Самой бешеной фашисткой района. Но по внешнему виду этого нельзя было сказать – пестрый шерстяной свитер, облегающие синие джинсы, сумочка, тоже джинсовая, тонкие черты лица, длинные до пояса черные волосы и стройная фигура. Только «шелеса» на ногах могли выдать ее.
Вызывающим прогулочным шагом она шла к остановке. Встречные мужики, козлы, оглядывались ей вслед, она это затылком ощущала. Ну и пусть пялятся. Солнце задиристо слепило глаза, и она улыбалась – она вообще редко не улыбалась.
На остановке Лера встретила свою верную подругу и соратницу Катю.
– 88! А че с тобой?
– В смысле? А, ты про это? – Лера поставила ногу на скамейку и подвернула джинсы. – Дома я одна, а на улице со-овсем другая. Мы опоздаем, давай бегом.
Девчонки помчались к школе. В дверях столкнулись с завучем.