Мама Белла
Шрифт:
Мужчина сутуло поднимается со стула, подходит к окну. Снова дождь. Темно. Возвращается за стол, с явной неохотой пишет.
"Грустно, господа, очень грустно. Да еще этот чертовый дождь... И снова меня беспокоит "Утиная охота", -- неужели пьеса и обо мне? Нет, пусть она будет только о них! Нет, нет, лучше вообще ни о ком! Потому что Зилов вошел тоже, как и Вампилов, в тоннель... но -- с тупиком. С тупиком!.. Господи, я что пишу? Сценарий для школьников! Так о каких таких тупиках я могу говорить, убивать в юных душах веру в завтрашний день!.."
Мужчина разрывает написанные им листки, сминает клочки в кулаке.
"Что я там вижу? Зилов? Ты?!"
Появляется
Не глядя, бросает трубку мимо телефона. Возвращается к столу, устанавливает на должном расстоянии сдвинутый недавно стул, и, как только он на него усаживается, Кузаков набрасывается на него сзади и выхватывает из его рук ружье. Зилов вскакивает. Небольшая пауза.
ЗИЛОВ. Дай сюда! (Бросается к Кузакову. Борьба.)
САЯПИН. Витя... Витя... Что с тобой?
Вдвоем они его одолели и усадили на тахту.
КУЗАКОВ (с ружьем в руках). Псих. Нашел себе игрушку.
Сцена исчезает. Появляется мужчина. Он стоит возле темного окна. Кажется, уже ночь. А дождь все льет и льет, но с тихим, крадущимся шорохом.
"Помешали!.. Может, для Зилова это был единственный выход из тупика. Кому не понятно: убиваешь себя -- убиваешь свои страдания? А так --продолжается для Зилова путь в тоннеле... Но: если он упрется в тупик, то, получается, ему надо идти в обратную сторону? Или -- как?.."
Вновь появляется Зилов.
ЗИЛОВ. Я еще жив, а вы уже тут? Уже слетелись? Своего вам мало? Мало вам на земле места?.. Крохоборы! (Бросается на них.)
КУЗАКОВ. Врешь... Врешь... Врешь...
ОФИЦИАНТ (спокойно). Возьми себя в руки!.. Ты можешь взять себя в руки?
ЗИЛОВ (вдруг перестает сопротивляться). Могу... (Спокойно.) Я могу... Но теперь вы у меня ничего не получите. Ничего. (Неожиданно берет у Саяпина ружье и отступает на шаг.) Вон отсюда.
Лицо мужчины. Он несколько нервно закуривает, роняя то папиросу, то спички.
"Н-да, в зиловском тоннеле, кажется, нет и с противоположного конца света, с того конца, откуда он начал свой страшный путь. Кто-то, наверное, предусмотрительно заделал выход. Кто? Репниковы-бельчиковы -- охранители сгнивших устоев? Или народившееся и ныне утвердившееся мещанское большинство, которому в жизни не надо ничего такого, что хотя бы косвенно напоминало о совести, о больной страдающей душе, о поисках смысла жизни, Божьего? Но этак наступит тупик для всех, и мы начнем себя истреблять... Фу-у, прекрати!"
Мужчина устало вздыхает, закрывает глаза ладонями.
"Не надо раскисать. Я должен написать сценарий. Я должен, обязан сказать нечто такое подрастающему поколению, что бы они стали лучше меня, нас, взрослых. Им -- жить! И их жизнь непременно должна быть счастливой, удачливой, доброй..."
Садится за письменный стол, листает книги, пишет, иногда неприятно усмехается. Опять встает, подходит к окну, снова закуривает, не докурив первую папиросу.
"А дождь, братцы, все идет и идет. Скорей бы он кончился... Эх, рвануть бы сейчас куда-нибудь, где тихо-тихо, ясно и свежо. Ну, хотя бы, как Зилов, на утиную охоту!"
Раздается торжественное, но тихое церковное пение. Озеро. Туман. Восходит солнце. Вдалеке неясен бледно-синий лес, неясны камышовые заросли, неясны, пригашены краски всего пробуждающегося маленького озерного мирка.
Мужчина с закрытыми глазами, губы сжимают погасшую папиросу.
В СЕРДЦЕ ВСЕГДА НАЙДЁТСЯ МЕСТО ДЛЯ ЛЮБВИ
Мои хорошие знакомые года два или три назад предложили мне почитать произведения Афанасия Никитовича Антипина (1922 -- 1980) -- иркутянина, талантливого педагога, сегодня забытого. Я говорил, что обязательно прочитаю, но не читал. И за книги Афанасия Никитовича,
Их первое и главное достоинство -- нежная, светлая нравственность. Иногда сталкиваешься в художественных произведениях с нравственной энергией иного склада и заряда -- тяжелой, воинственной, требовательной, непонятной, темной, и порой задумываешься: а что же в этом нравственного? У Антипина проза напитана именно нежной, ласковой, доходчивой -- как все доброе --нравственностью дня и света. Она неназойливо, тихо, почти шепотом говорит тебе: пожалуйста, стань лучше, человек, хотя бы чуть-чуть. И Антипин несложными, понятными и взрослому, и малышу, ходами показывает, как же можно стать лучше, чище. Почитайте его повесть "Первый увал" (1973 год) и вы обязательно хотя бы немножко, но преобразитесь: станете, быть может, сговорчивее со своими близкими, вас потянет к уютной, ладной семейной жизни. Вам, быть может, захочется побыть рядом с мудрой, но несколько ворчливой бабушкой Степки Королева; с его деловым, вечно занятым, но спокойно-рассудительным отцом -- надежным мужиком сибирской глубинки; с его хлопотливой матерью, о которой толком ничего не можешь сказать, но ясно понимаешь -- славная она; с его маленькой сестрой Маняшкой, которая все сердит своего неугомонного брата, но которую он все равно любит, -- и мы ее любим. Все они хорошие люди. Они сложились в семью, спаялись в нее, хотя все такие разные. В них редко побеждает раздражение друг к другу, с ними и в них всегда нежность. Вот посмотрите, как она с ними живет, как она воспитывает их, ведет друг к другу: Степка однажды долго пробыл на рыбалке, поймал большого окуня, дома его уже давно поджидали, готовились устроить ему основательную головомойку за то, что неизвестно где пропадал. И вот он заходит домой с "матерым окунем".
"...Человек, который закармливает семью свежей рыбой, заслуживает того, чтобы за ним иногда и поухаживали. Мать расчистила угол стола от еще не убранной после обеда посуды, насухо вытерла клеенку, поставила еду, даже стул пододвинула, словно я гость какой, и пригласила:
– - Садись, рыбак, промялся, небось.
– - Утром-то ведь чуть хватнул да и умелся, почитай, голодный, -- в тон матери сочувственно сказала бабушка.
На другом конце стола лежал мой окунь. Отец с Маняшкой любовались им и вполголоса переговаривались:
– - Большущий? Да, папа?
– - Да, -- вполне серьезно признавал отец.
– - Другие мальчишки только гольянов ловят, а наш Степка ловконько: раз и окунища вон какого здоровенного поймал. Да, папа?
– - Да, -- признавал отец и это.
Маняша, считавшая своей обязанностью всеми мерами помогать взрослым и воспитывать меня -- не замечать моих достоинств и не оставлять без внимания даже малейшего промаха, -- тут на какой-то миг забылась и подарила мне взгляд, в котором я прочел сияние гордости: ее брат в рыбацких делах оказался на голову выше всех подъяровских мальчишек.