Малютка
Шрифт:
— Она указывает нам путь. В вашем последнем расследовании, которое касалось похищения людей, встречался такой символ?
— Нет. Если бы встречался, я бы сразу вспомнил.
— И ни в каком другом расследовании?
Сарате задумался.
— Нет. Я бы вспомнил, Элена.
— Это должен быть знак, который легко расшифровать. Мне кажется, разгадка у нас под носом, просто мы ее не видим.
Еще почти час они безрезультатно рассматривали картинку.
— Ты ужинала? — спросил Сарате.
— Я очень голодная.
Они
— Не знаю, сколько времени она там провалялась, но испортиться же не могла, правда?
— Завтра поймем. Если мы не отравились, значит, не испортилась.
Запить лазанью Элена предложила бутылкой итальянского «Каналетто Монтепульчано д’Абруццо».
— Думаю, вино хорошее. Мама прислала мне его на Рождество. Ты же знаешь, я вино не очень жалую. Раньше всегда пила граппу, а теперь вот подсела на воду из-под крана.
— Надо же! А я мечтал выпить с тобой граппы.
Они ели, болтали и допивали вино, ненадолго забыв о Ческе. Когда бутылка опустела, Элена сходила на кухню.
— Хранила ее в холодильнике на крайний случай, — улыбнулась она, разливая по рюмкам граппу «Либарна Гамбаротта». Элена рассказала, что этот сорт в течение года выдерживают в дубовых бочках; она рассуждала об аромате и цвете напитка, но для Сарате он ничем не отличался от любой другой граппы. Постепенно он пьянел, и на его лице проступала грусть.
— Это моя вина: я ушел тем вечером. И сказал, что не люблю ее. Иногда мне кажется, что она исчезла, чтобы меня наказать.
— Не терзай себя. Ты сказал ей то, что чувствовал. В том, что произошло потом, ты не виноват. Это уж точно.
— Иногда мне кажется, что виновата ты.
— Я?
— Конечно. Я не хотел связывать свою жизнь с Ческой потому, что все время ждал тебя.
— Думаешь, я поверю, что ты год меня не видел и все равно ждал? — Элена крутила в пальцах рюмку с граппой.
— Верить не обязательно, но это правда.
— Ты ведь говоришь так не потому, что хочешь переспать со мной?
— Не хочу я с тобой спать. Мне потом было бы паршиво.
— И мне. — Элена залпом опустошила рюмку. — Ночевать останешься?
Оба легли, каждый в своей кровати, разделенные лишь тонкой стенкой. Оба подумывали о том, чтобы обойти эту преграду. Оба отказались от этой идеи и попытались уснуть. Но безуспешно. Элена думала о Сарате, о том, как он ей нравился, и о дистанции, которую она снова устанавливала между ними. Неужели она превратилась в женщину, бегущую от любви? Примкнула к сонму разочарованных, которые проповедуют свободу от страстей и любовных драм?
Она встала и налила себе еще рюмку граппы, надеясь, что Сарате не услышит ее шагов, не выйдет в гостиную и не застанет ее в трусах и старой футболке вместо пижамы, да еще и с бутылкой в руках. Садясь на диван, она снова подумала о Сарате, о том, что ей в нем нравилось. Улыбнулась при мысли о том, что он спал
Вскочив, Элена стала расхаживать по гостиной: от нервного напряжения у нее скрутило желудок. Она вдруг поняла, что означали два соединенных ромба.
Глава 40
Вдали уже показалась Куэнка. За последние дни Ордуньо и Рейес провели здесь достаточно времени, чтобы город ассоциировался у них не только с висячими домами, хотя их балкончики над обрывистым берегом реки Уэкар по-прежнему впечатляли.
Все утро они разъезжали по окрестностям, показывая каждому встречному фотографию Серафина: Буэндиа слегка подправил ему лицо после вскрытия. Параллельно сотрудники ОКА пытались выяснить еще что-нибудь об Иоланде Самбрано, об исчезновении которой никто не заявлял. Может, она сейчас вместе с Ческой, обеих держат в одном и том же месте?
Они поговорили с директором банка, где у нее был счет, с администрацией мебельной фабрики, где Иоланда работала, пока ее не сократили, с продавщицами в магазине, где она покупала продукты. Все опрошенные сходились в том, что она была женщиной скромной, очень вежливой и одинокой. Никто ее не хватился, пока не приехала полиция: только тогда люди сообразили, что давно ее не видели.
— А ведь в соцсетях у нее пять тысяч друзей, — заметил Ордуньо. — Вот поэтому мне и не нравятся социальные сети: пять тысяч френдов готовы поставить лайк, увидев фотку твоего кота, а выпить не с кем.
— Какой же ты древний, Ордуньо, — поддела его Рейес. — В соцсетях одно старичье сидит. Такие могут выпить разве что чашку кофе.
Они шли по улице Карретериас, показывая фото Серафина официантам, продавщицам в магазинчиках и просто прохожим, когда у Ордуньо зазвонил телефон.
— Это ветеринар.
Эмилио Суэкос нервно расхаживал туда-сюда. Ордуньо изучал записку, которую тот нашел на лобовом стекле машины: в ней ветеринару угрожали смертью за огласку плачевного состояния свиней, которые принадлежали АО «Альхибе».
— Они убьют меня. Уже открыли охоту.
— Так ты это заслужил! Ты же отвечал за состояние этих свиней. Показать тебе видео, которое мы записали?
Жесткость Рейес покоробила ветеринара, но ссориться он не хотел — все же сейчас главную угрозу представляла не полиция, а те, кто отправил записку.
— А как вы попали к ним в цех?
— Нас привел человек, на которого мы наткнулись в баре. Он тебя знает.
— В «Хуанфере»? Пинто? Ну конечно, это придурок Пинто, чертов алкаш! Знаете, где он сейчас? В Вирхен-де-ла-Лус. Его так отметелили. Не факт, что выживет… И я следующий!