Мальвиль
Шрифт:
Я показал Жаке на лук, который тащил в правой руке, и спросил по-французски (я уже знал, что местного наречия парень не понимает):
– Чего ради твоему отцу взбрело в голову пользоваться этой штуковиной?
Он был так счастлив, что я к нему обращаюсь, ему так не терпелось мне обо всем обстоятельно рассказать, что он начал не слишком складно. По-французски он говорил как-то бесцветно, я не уловил в его речи ни сочности, ни ритма, свойственных нашему диалекту. У него был какой-то особый выговор, не похожий на здешний, но и не северный. Видимо, речь отца и та, что он слышал в школе, соединившись,
– Он научился на севере, – отвечал Жаке, как-то странно разбивая слова. – Он говорил, что в стрелковом обществе был чемпионом. – Потом добавил: – А наконечники к стрелам делал сам – для охоты.
Я с удивлением уставился на него.
– Для охоты! Он что, ходил на охоту с луком? А почему не с ружьем?
– Ружье-то слышно как стреляет, – чуть ли не заговорщически усмехнулся Жаке.
Он, должно быть, знал, что я сам охотой никогда не увлекался и леса мои были открыты каждому.
Я промолчал. Думается, я уже составил себе представление о будничной жизни «троглодитов»: увечья и раны, изнасилование в собственной семье, браконьерство – одним словом, полнейшее пренебрежение к законам. И как хитро, на мой взгляд, он додумался охотиться из лука. Это куда вернее, чем силки. Ведь силок нужно оставить в лесу и с ним всегда можно влипнуть: чего доброго, выследит егерь, а стрела – это дело секундное, и главное – убивает она бесшумно, не вспугнет дичь и не потревожит хозяев. Правда, в день открытия охоты хозяевам мало чего остается в собственном лесу.
Я по-прежнему молчал, и Жаке, должно быть, усмотрев в этом неодобрение, произнес с нарочитым смирением, рассчитанным на то, чтобы обезоружить меня – владельца замка Мальвиль, не ведавшего, что такое голод:
– Без охоты мы бы не каждый день мясо ели.
Да, мясо он, безусловно, ел каждый день. На него стоило только взглянуть. Отцовская охота явно пошла ему впрок. Меня удивляло только одно: как все-таки можно попасть стрелой в бегущего кролика?
Он даже охнул.
– Отец, – с гордостью сказал он, – на лету подстреливал фазана.
Так вот оно что, теперь по крайней мере я знал, куда девались дядюшкины фазаны. Он выпускал их по две, по три пары в год, и на этом все кончалось, никто больше не видел ни их, ни их потомства.
В запале Жаке добавил:
– Вообще он должен был прикончить вас первой же стрелой.
Я нахмурил брови, а Тома сухо заметил:
– Хвастаться тут нечем.
Пора было пресечь тот непринужденный тон, который принял наш разговор. Я строго спросил:
– Жаке, ведь это ты ранил нашего товарища и угнал у нас Амаранту?
Он покраснел, опустил свою большую рыжеватую голову и с самым несчастным видом зашагал дальше, раскачиваясь на ходу.
– Это мне отец приказал сделать.
И поспешно добавил:
– Но он велел мне убить вашего товарища, а я этого не сделал.
– Почему?
– Потому что это грех.
Признание прозвучало несколько неожиданно, и я взял его на заметку. Затем снова начал расспрашивать Жаке. Он подтвердил мои догадки о планах его отца: «троглодит» собирался заманить нас в ловушку поодиночке и уничтожить всех пятерых, а самому завладеть Мальвилем. Какое безумие! После Дня происшествия он мог стать
– Какую еще немку?
– Ту, что моталась на коне по лесу.
Я уставился на него.
Разведывательная служба дала ложную информацию, были не учтены кое-какие побочные обстоятельства. Значит, замок и дама. Оголтелая Жакерия намеревалась предать смерти сеньора и совершить насилие над владелицей замка. Все равно, одного сеньора или нескольких. Поскольку, как я выяснил, все мы: Тома, Колен, Пейсу, Мейсонье и я – были для Варвурда «господами из Мальвиля», он часто говорил о нас со злобой и ненавистью, хотя мы его и в глаза-то не видывали. По его приказу Жаке шпионил за нами. Я остановился и, повернувшись к Жаке, в упор посмотрел на него:
– А тебе никогда не приходило в голову предупредить нас, чтобы избежать всех этих злодеяний?
Он стоял передо мной, глядя в землю, со связанными за спиной руками, застыв в покаянной позе. Мне подумалось, что он бы, вероятно, тут же пошел и повесился, намекни я ему только об этом.
– Приходило, конечно, но отец бы непременно узнал и убил меня.
Ясно, отец был не только всемогущим, но и всеведущим. Я смотрел на Жаке: он был причастен к готовящемуся убийству, он поднял руку на нашего товарища, он украл у нас лошадь.
– Так что же, Жаке, нам с тобой делать?
У него задрожали губы, он судорожно проглотил слюну, вскинул на меня свои добрые испуганные глаза и сказал, заранее покорившись судьбе:
– Не знаю. Наверное, убить.
– Именно этого ты и заслуживаешь, – подхватил Тома, стиснув зубы и побелев от гнева.
Я взглянул на него. Должно быть, он здорово переволновался за меня, когда я лез на холм. И теперь он считал, что я действую слишком снисходительно.
– Нет, – сказал я. – Убивать мы тебя не станем. Прежде всего потому, что убить – это взять на душу грех, как ты уже сказал. Но мы уведем тебя с собою в Мальвиль и лишим на время свободы.
Я старался не смотреть на Тома и не без некоторого удовольствия думал, как, должно быть, ему противно слышать из моих уст эту церковную чушь о грехе. Но делать нечего, приходилось говорить с Жаке на том языке, который был ему понятен.
– Одного? – спросил Жак.
– Что значит: одного?
– Вы уведете в Мальвиль меня одного? И так как я смотрел на него, вопросительно подняв брови, он пояснил:
– Ведь тут еще моя бабуля... Мне почудилось, будто он собирался назвать еще кого-то, но предпочел промолчать.
– Если бабуля захочет поехать с нами, возьмем и ее.
Я прекрасно чувствовал: Жаке грызет еще какаято мысль. Но видимо, никак не перспектива лишения свободы, поскольку его лицо, на котором читалось любое душевное движение, омрачалось, и омрачалось куда больше, чем в ту минуту, когда он ждал вынесения себе смертного приговора. Я зашагал дальше, готовый засыпать его новыми вопросами, когда вдруг в тишине, царившей в мрачном и голом ущелье, где мы продвигались среди черных остовов неупавших деревьев, по выжженной земле, местами покрытой желтоватыми пучками травы, где-то совсем близко раздалось лошадиное ржание.