Мальвиль
Шрифт:
Я рассердился на Тома за эти слова, он не должен был так говорить при этих людях, переживавших тяжелейшую душевную депрессию.
– А я вот, мой милый, думаю совсем по-другому, – сказала Мену. – Если бы я, например, осталась в Мальвиле одна, я бы не полезла прыгать с башни, кто бы тогда за скотиной стал ходить?
– Правильно, – одобрил Пейсу, – скотину не бросишь.
Я был ему благодарен, что он сразу и так горячо откликнулся на эти слова.
– Скажешь тоже, – возразил Колен с горьким оживлением, так не похожим на беззаботную веселость, которой раньше было окрашено
– А потом, – сказала Мену, – что ни говори, с животными тоже можно компанию водить. Вот помню я, когда Полина осталась одна на ферме – у мужа ее приключился удар и он сорвался с прицепа, а ихнего сына убило во время алжирской войны, – она мне говорила: ты не поверишь, Мену, но я целый день со скотиной разговариваю.
– Полина была совсем старая. А люди, чем старше, тем больше хотят жить. Прямо даже не пойму, почему это так.
– Поймешь, когда сам состаришься, – ответила Мену.
– Ты это на свой счет не принимай, – тут же поправился Пейсу, как человек деликатный, он всегда боялся кого-то обидеть. – Да разве тебя можно сравнить с Полиной? Та едва ноги таскала. А ты все бегаешь, все бегаешь.
– Да, правильно, все бегаю! – отозвалась Мену. – И добегаюсь, видно, до того, что в один прекрасный день окажусь на кладбище. Да не реви ты, дурень здоровый, – добавила она, обращаясь к Момо, – ведь говорят тебе, это еще не завтра будет.
– А я, – сказал Мейсонье, – с тех пор как у Аделаиды и Принцессы появился приплод, я все об одном думаю. Через пятьдесят лет на земле не будет ни одного человека, а коров и свиней разведется до черта.
– Верно, – сказал Пейсу, упершись огромными руками в широко расставленные колени и подавшись всем телом к огню. – Я об этом тоже думал. И знаешь, Мейсонье, я прямо с ума схожу, как представлю себе, что вокруг Мальжака снова стоят леса, луга зеленые, коровы бродят – и ни одного человека.
Снова залегло молчание, все мы мрачно и тупо уставили на языки пламени, как будто там мелькали картины будущего, каким нам живописал его Пейсу: вокруг Мальжака поднялся молодой лес, зеленеют луга, пасутся коровы-и нигде ни одного человека Я смотрел на своих приятелей и видел на их лицах отражение собственных мыслей. Человек-единственный вид животного, способный постичь идею собственной смерти, и единственный, кого мысль о ней приводит в отчаяние. Непостижимое племя! С каким ожесточением они истребляют друг друга и с каким ожесточением борются за сохранение своего вида!
– Так вот, – сказал Пейсу, будто подвел итог долгим размышлениям. – Выжить-это еще не все. Чтобы жизнь тебя интересовала, нужно знать, что она будет и после тебя.
Он, должно быть, подумал об Иветте и двух своих детях, потому что его лицо вдруг окаменело и сам он словно застыл и так и сидел, упершись руками в колени, с полуоткрытым ртом, глядя остановившимися глазами на огонь.
– Ведь еще неизвестно, – немного помолчав, сказал
Я не хотел называть Ла-Рок, не хотел слишком обнадеживать их, боясь будущего разочарования, если это окажется не так.
– Но ведь такой подвал, как в Мальвиле, встретишь не часто, – заметил Мейсонье.
Я кивнул.
– Мы спаслись не только потому, что оказались в подвале, нас прикрыла скала. Ведь выжили же животные в Родилке.
– Родилка, – сказал Колен, – запрятана очень глубоко в пещере, и не забывай, какая там толщина, камень и сверху и с боков. И потом неизвестно, может, животные выносливее, чем люди.
– Не скажи, – ответил я, – нам здорово помогла сила духа.
– По-моему, – проговорил Тома, – животные страдали меньше. Они приняли на себя тепловой удар, возможно, даже более сильный, но более короткий срок находились под его воздействием. Воздух там охладился скорее. И они не пережили такого состояния, будто тебя сунули в печь, как было у нас в подвале.
И, глядя на меня, он добавил:
– Но я не могу не согласиться с твоей мыслью, что люди, видимо, уцелели кое-где. Даже в городах.
Он остановился и крепко сжал губы, будто запретив себе говорить на эту тему.
– А я вот, знаешь, в это не верю, – сказал Мейсонье, тряхнув головой.
Колен снова поднял брови, а Пейсу пожал плечами. Они так ушли в свое горе, что ни о чем больше не желали слышать, словно в самых глубинах их отчаяния было некое безопасное прибежище и они страшились его утратить.
Снова воцарилось долгое молчание. Я взглянул на часы: еще нет и девяти. В очаге не сгорело и половины дров. Так жаль было расставаться с теплом и расходиться по своим ледяным комнатам. Я снова уставился в книгу, но ненадолго.
– Чего ты там все читаешь, бедненький мой Эмманюэль? – спросила Мену.
«Бедненький» было в ее устах ласкательным словом. И вовсе не значило, что она жалеет меня.
– Ветхий Завет. – И я пояснил: – Священную историю, если тебе так больше нравится.
Я был уверен, что Мену знакома с Библией только в кратком и сильно подслащенном изложении, полученном в школе на уроках закона божьего.
– Так вот оно что, – сказала Мену, – теперь я узнаю эту книгу, ее часто листал твой дядюшка.
– Как? – удивился Мейсонье. – Неужели ты действительно читаешь Библию?
– Я обещал это дяде, – коротко ответил я. И добавил: – К тому же нахожу это чтение интересным.
– Постой-ка, Мейсонье, – сказал Колен, и на губах у него появилось что-то похожее на его прежнюю улыбочку. – Ты разве забыл, что всегда был первым по закону божьему!
– А ведь точно, Мейсонье, – хохотнув, подтвердил Пейсу. – Бывало, отчеканишь лучше, чем в книге. А я только и помню, как братья запродали в рабство младшего в семье парнишку. В семье-то оно, – заключил он после минутного раздумья, – только и гляди, чтобы с тобой не учинили какую-нибудь пакость.