Мальпертюи
Шрифт:
– Хочу уехать подальше отсюда, с тобой! – рыдал я.
Долгим поцелуем Бетс закрыла мне глаза.
– Конечно, милый мой, мы поедем ко мне в деревню. И отправимся к добрым Белым Отцам, – прибавила она со вздохом.
На глаза у нее навернулись слезы.
Приди ко мне… приди ко мне… – так зовет колокол; пока я молилась за тебя, этот зов слышался совсем рядом, а ведь моя деревня так далеко…
Здесь кончаются мемуары Жан–Жака Грандсира.
Глава девятая. Ночь
Самые опасные ловушки сатана, враг света, расставляет в ночь Сретения
Последующие страницы написаны Домом Миссероном, в монашестве – отцом Эвгерием, настоятелем монастыря Белых Отцов; имя его небезызвестно в литературе. И в самом деле, его перу принадлежит несколько сборников рассказов о путешествиях и приключениях, ибо до того, как по благочестию своему распрощаться с миром, Дом Миссерон был великим путепроходцем перед Всевышним.
Воспоминания Жан–Жака Грандсира много лет продремали в архиве сего достойного человека, и должно воздать ему справедливость – не подверглись каким–либо превратностям.
Кстати, Дом Миссерон никогда не предполагал предать гласности Воспоминания, и лишь вмешательство беззастенчивого нахала – то есть мое вмешательство – привело к публикации.
Итак, история Мальпертюи, которая могла бы на сем и завершиться, продолжается и немного – увы, слишком немного – позволяет приподнять покровы мрака, ревностно ее оберегающие.
Мне вовсе не пришлось упрашивать доброго брата Морена в подробностях поведать о появлении незнакомца.
По окончании утренней службы, когда братья направлялись в трапезную, из тумана появился человек и усталым шагом пересек луг, раскинувшийся прямо перед скрытым южным входом в монастырь.
Брат Морен как раз собрался выпустить на луг трех наших рыжих коров, заметно ослабевших от долгого пребывания в стойле; увидев чужака, он поспешил навстречу.
– Я избавлю вас от необходимости делать большой крюк по лугу – там слишком сыро, да и дорожку за зиму разбили колесами, – обратился он к путнику. – По правде говоря, мне не следовало бы так поступать: сторонним людям надлежит являться к главному входу, где их встречает брат привратник, да уж больно вы утомились на вид.
Брат Морен – человек примерной святости, однако болтлив, и ничто так не радует его, как возможность почесать языком.
Незнакомец, одетый в подрясник, весь промок от тумана и прошедшего поутру дождя; головной убор, по всей видимости, сорвало ветром, ибо голова его была непокрыта, и волосы прилипли ко лбу и шее.
– В кухне горит добрый огонь и кофе совсем еще горячий, – продолжал брат Морен. – Вчера только испекли хлеб, так что вы отведаете свежего, а вкуснее и не сыщешь. Сыр у нас от своих овечек, очень даже недурен, только вот малость постноват в это время года.
Путник невнятно пробормотал
– Вы не служитель ли церкви? – внезапно спросил брат Морен, поначалу не обративший особого внимания на одежду гостя.
– Меня зовут аббат Дуседам, – отвечал тот, – и я пришел повидать досточтимого отца Эвгерия; смею надеяться, мое имя не вовсе ему незнакомо.
– Только после того, как вы подкрепитесь, – возразил славный брат Морен. – А не то наш святой настоятель всенепременно рассердится на меня – мол, почему допустил вас к нему в покои в таком плачевном виде.
Аббат Дуседам проследовал к огню, где согласился выпить большую кружку кофе с молоком, но от краюхи хлеба с маслом и сытного ломтя овечьего сыра отказался.
– Мне не проглотить и кусочка, – признался он. – У меня распухло и болит горло, ломит все тело. Всю ночь мне пришлось идти по ужасным дорогам, ветер так и свистел, хлестал дождь. Кабы зов вашего колокола не достиг моих ушей в тумане, я бы, верно, лег у дороги, чтобы умереть.
– Господи помилуй, – заволновался брат Морен. – Вы ведь не заболеете, а?… Я–то обрадовался: вот, наконец, и к нам пришли… Гости у нас бывают очень редко.
– Я бы хотел как можно скорее переговорить с отцом Эвгерием, – прошептал аббат Дуседам.
– Уже бегу! – воскликнул превосходнейший брат Морен. – Нет, нет, оставайтесь у огня, наш святой настоятель будет рад сам прийти приветствовать вас!
И впрямь, я тут же оставил свою чашку подогретого молока и горячие тартинки – со стыдом признаюсь, что лакомился ими как истый чревоугодник, – и последовал за болтливым братом Мореном в кухню.
Аббат Дуседам сидел перед очагом у потрескивающего огня, и от его промокшей одежды исходило серое облако пара; голова свесилась на грудь, дышал он тяжело.
– Заснул, бедняга! – жалостливо воскликнул брат Морен.
Я положил руку гостю на лоб – он весь горел.
– Немедленно положить его в постель, с двумя грелками в ногах, и приготовить чашку кипящего молока с ромом, – распорядился я.
Все было незамедлительно исполнено.
Спустя два часа я навестил больного, отправив большую часть утренней работы, и к своему вящему удовольствию нашел его бодрствующим, даже готовым подняться с ложа.
– Невозможно вам покидать постель, – строго выговорил я. – Вы сильно простудились, и неблагоразумное поведение может дорого вам обойтись. Выпейте вот эту чашку, вам приготовят еще.
Он благодарно пожал мне руку.
– Брат послушник сказал вам мое имя? – спросил он.
Я утвердительно кивнул.
– Дорогой аббат Дуседам, не удивляйтесь, что я уже ожидал вас некоторое время.
Он озабоченно покачал головой.
– Воистину, отец Эвгерий, значит, он и в самом деле здесь.
Я вновь кивнул.
– Как вы говорите, мой дорогой Дуседам, он здесь, и я очень надеюсь защитить его от злых сил, его преследующих.