Малинче
Шрифт:
Именно из ткани малиналли была сшита накидка, которая лежала на плечах Хуана Диего в ту ночь 1531 года, когда ему явилась Дева Мария в образе статуи из храма в Гваделупе, вознесенной на застывший в ночном небе диск Луны. Это видение состоялось в двенадцатый день двенадцатого месяца через двенадцать лет после того, как нога Эрнана Кортеса впервые ступила на землю Мексики.
Малиналли всегда гордилась своим именем и тем, что оно означает. К такому важному событию, как крещение и обретение еще одного, нового, имени, она и решила сшить себе юбку-гуипиль и украсить ее вышивкой, в которой было бы отражено все, что связано со словом и именем Малиналли. Работу она начала за несколько месяцев до этого торжественного дня. Решение оказалось правильным: ей едва хватило времени, чтобы расшить юбку именно так, как хотелось, — без единой лишней детали, без единого украшения, сделанного просто ради украшения, и в то же время так, чтобы не забыть ничего, что имеет значение для того, кто обретает еще одно имя и посвящает себя еще одному богу. Сначала Малиналли вооружилась веретеном и спряла из шелкового волокна нужное количество ниток. Затем она точно так же сама, без посторонней помощи, соткала нужный кусок полотна. Ткань была украшена драгоценными морскими раковинами и яркими перьями редких птиц. Спереди на одеянии был вышит символ вечно движущегося, никогда не отдыхающего ветра. Этот знак окружали сцепившиеся в плотное кольцо крылатые змеи. То было тайное послание, адресованное всевидящим посланцам великого бога Кетцалькоатля. Пусть глаза богов увидят и узнают, как чтит она своего покровителя, как ждет его скорого пришествия. Малиналли внимательно следила за всем, что происходит вокруг, пытаясь угадать, какой облик примет на этот раз тот, кто исполнит роль глаз великого пернатого змея. Похоже, что единственным существом, оценившим верность
По окончании ритуала крещения Малиналли подошла к брату Агилару и спросила его, что значит слово «Марина» — то новое имя, которым ее только что нарекли. Священник ответил, что Марина — та, которая вышла из моря.
— И это все? — разочарованно спросила Малиналли.
Брат Агилар подтвердил свои слова.
Малиналли отказывалась в это верить. Она-то ожидала, что имя, которое дадут ей посланники великого Кетцалькоатля, будет значить нечто большее. Как-никак это имя дали ей не простые смертные, которые едва представляют, насколько все в мире связано между собой и какое значение имеют произнесенные слова и называющие людей и предметы имена; они люди мудрые и посвящены в высшие таинства. Так ей хотелось верить. Нет, не может быть, ее имя наверняка означает что-то важное. Она вновь и вновь обращалась к святому отцу с этим вопросом, но единственное, что он сообщил ей в дополнение к сказанному, это то, что имя Марина было выбрано потому, что звучало чуть-чуть похоже на Малиналли. Малиналли не на шутку расстроилась. Но, вспомнив, что впадать в уныние в такой важный день было бы непростительной дерзостью по отношению к богам, она решила исправить допущенную испанцами ошибку и стала сама придумывать, что могло бы означать ее новое имя. Она рассуждала так: если ее старое, ацтекское имя в одном из толкований означает грубую ткань, сотканную из переплетенных между собой волокон травы, а любой траве, как и всем другим растениям, чтобы вырасти, требуется вода, то и ее новое имя, которое связано с морем, означает не что иное, как круговорот вечной жизни, ибо вода — это и есть вечность, которая в нескончаемом круговороте питает то, что когда-то было ею, — ту самую траву, из которой затем прядут нити и изготавливают ткань. Да, именно это и означает ее новое имя!
Малиналли попыталась с должным почтением произнести это важное слово, но у нее это едва получилось. Звук «р», приходившийся на середину ее нового имени, как будто застревал у нее во рту, соскальзывал с кончика языка чуть раньше, чем она успевала выговорить его. Единственное, чего она добилась после множества попыток, было нечто похожее на слово «Малина». Конечно, она расстроилась. У нее всегда вызывало восхищение то, как люди умудряются издавать такое количество самых разнообразных звуков. Она считала себя очень хорошей подражательницей, с детства любила в шутку передразнивать других людей, и вот теперь никак не могла выговорить злосчастную букву. Это «р» никак не давалось ей.
Она вновь и вновь просила священника произнести ее новое имя. При этом она не отрываясь смотрела на губы Агилара, который терпеливо раз за разом повторял слово «Марина». Малиналли вскоре поняла, что ей нужно всего-навсего поднести кончик языка к передней части нёба, почти к верхним зубам. Кажется, в этом не было особой трудности, но на деле язык Малиналли отказывался повиноваться ей и словно застревал в привычном изгибе в другой точке рта. Кроме того, он отказывался двигаться так быстро, как нужно. Нет, сдаваться она и не помышляла; просто ей пришлось взять себя в руки и признать, что потребуется время и упорство, чтобы научиться выговаривать свое новое имя. Тренировать язык и губы, чтобы правильно передавать звуки, ей было не впервой. Ей еще и года не исполнилось, когда она впервые ощутила, как забавно говорить на каком-то своем, ей одной ведомом языке. Она с удовольствием гукала, пыхтела, что-то бормотала, издавала невоспроизводимые звуки и с неменьшей охотой подражала всему, что успевал вычленить из множества окружающих звуков ее детский слух. Она прислушивалась к пению и щебету птиц, пыталась понять, о чем лают и воют собаки. Когда ночь словно накрывала черной тканью мир вокруг, погружая его почти в полную тишину, малышка, затаив дыхание, прислушивалась к едва различимым звукам, доносившимся из далеких джунглей. Она без устали могла играть сама с собой в игру под названием «угадай, что за зверь рычит, кричит и воет там в лесу». Наутро она пыталась как можно точнее изобразить те звуки, издаваемые животными, которые ей удалось услышать накануне ночью. Вплоть до появления на ее родине и в ее жизни пришельцев, называвших себя испанцами, у нее это хорошо получалось. Но изучить новый язык, на котором говорили появившиеся из-за моря чужестранцы, оказалось труднее, чем она предполагала. Впрочем, это ее не пугало. Наоборот, она взялась за дело с решимостью и к тому дню, когда было решено окрестить ее, уже многое знала.
Малиналли поняла, что если бесконечно повторять одно и то же слово, большого толку не будет. Нужно было научиться произносить звук «р» сам по себе — в любом слове, в начале, середине или в конце. Чтобы на время отвлечься, она начала расспрашивать святого отца о своем новом боге. Она хотела знать о нем все, что только возможно: имя, полагающиеся ему как богу атрибуты, правила и ритуалы, которые требуется исполнять для того, чтобы обратиться к нему с молитвой, вознести ему хвалу, наконец, просто поговорить с ним. Она с восторгом прослушала проповедь, предшествовавшую обряду крещения. Эту речь брат Агилар сам перевел для всех присутствующих, не знающих языка пришельцев. Выяснилось, что они — те самые пришельцы, посланцы богов, именующие себя испанцами, — просили ее и ее соплеменников, чтобы они перестали наконец поклоняться ложным богам — ложным хотя бы потому, что они требовали человеческих жертвоприношений в свою честь. Еще брат Агилар рассказал индейцам об истинном боге. Этот бог, которого они привезли с собой, был хорошим, добрым и великодушным. Ему и в голову бы не пришло потребовать от тех, кто в него верит, человеческих жертв. Малиналли думала, что этот всемилостивейший бог был не кем иным, как Великим Господином Кетцалькоатлем, который, приняв новое обличье, решил вернуться на эту землю, чтобы восстановить на ней царство гармонии и единения человека с мирозданием. Малиналли не терпелось поприветствовать вернувшегося на землю бога, поговорить с ним, задать ему накопившиеся в душе вопросы. Она попросила священника научить ее произносить имя нового для нее бога. Брат Агилар любезно согласился научить новообращенную произносить имя Божье и немало порадовал Малиналли тем, что ни в слове «Иисус», ни в словах «Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой» не было ни одной буквы «р». В общем, произнести эти слова для Малиналли не составило особого труда. Она даже захлопала в ладоши, как маленькая девочка. Радостью наполняло ее сердце чувство сопричастности, которое вспыхивало в ней, когда ей удавалось произнести слово или имя, которые люди присвоили какой-нибудь вещи или человеку. Эта сопричастность превращала ее в сообщницу, в подругу, в члена семьи. Радости ее в такие минуты не было предела, как не было предела печали и отчаянию, когда юная Малиналли вновь ощущала себя чужой, изгнанной из привычного мира. Воодушевленная, Малиналли поспешила спросить у священника, как зовут жену этого бога. Брат Агилар сообщил ей, что у бога жены нет.
— А кто же тогда эта женщина с ребенком на руках, чью статую поставили в храме?
— Это его мать, мать Христа. Мать Иисуса Христа, пришедшего в этот мир, чтобы спасти нас.
Она его мать! Мать всех пришельцев, всех людей, а значит, она не кто иная, как Великая Госпожа Тонантцин. Неспроста, оказывается, Малиналли во время мессы, предшествовавшей обряду крещения, охватило незнакомое, необъяснимое чувство, печальное и в то же время прекрасное. Пока брат Агилар читал проповедь и молился на непонятном языке, Малиналли вдруг почувствовала, как тоскует по материнским рукам. Ей внезапно больше всего на свете захотелось, чтобы ее вновь запеленали, обняли, взяли на руки… ей стало очень нужно почувствовать себя защищенной, а чувство полной защищенности и покоя возникает лишь у младенца, прижавшегося к материнской груди. Перед ее мысленным взором замелькали картинки из далекого детства. Когда-то ведь ее пеленала и обнимала мама, затем — долго-долго — маму заменяла бабушка. Наверняка когда-то ее брала под свою защиту и Великая Госпожа Тонантцин, а быть может, и великая мать всего сущего, мать этого мира, воплощением которой и была эта белокожая женщина, державшая на руках своего сына. Малиналли почувствовала, что больше всего на свете ей не хватает материнской заботы и ласки. Ей нужна была мать — такая мать, которая не бросила бы ее, не отдала посторонним людям, мать, которая не оставила бы ребенка на земле, но вознесла бы новорожденную дочь к небу, подставила бы ее четырем ветрам, помогла бы ей вновь обрести изначальную чистоту. Вот какие мысли кружились в голове
Точно так же, как и Малиналли, Кортес думал в тот момент о своей матери. Он вспомнил, как она вновь и вновь водила его за руку в церковь и просила Бога, чтобы тот даровал ее болезненному сыну здоровье и силы. Вспомнил Кортес и то, как мать всей душой стремилась помочь ему преодолеть трудности, связанные с малым ростом, физической слабостью, и даже заставляла себя ограничивать проявления безудержной любви к единственному сыну, чтобы дать ему возможность обрести себя в окружающем мире. В обществе, где высшей доблестью считались сила и владение боевыми искусствами, там, где даже на столичных улицах человек мог попасть в драку или вооруженную стычку, низкорослый болезненный юноша вряд ли мог добиться успеха. Родители Кортеса приложили все усилия к тому, чтобы обеспечить сыну по крайней мере хорошее образование. Сейчас, во время мессы, он вспомнил и тот день, когда пришло время прощаться с матерью накануне отплытия к берегам Нового Света. Он прекрасно помнил ее слезы, ее взволнованное лицо и, конечно же, материнский подарок в дальнюю дорогу — портрет святой Девы Марии Гваделупской, который сопровождал его с того дня, как корабль отошел от берегов Испании. Кортес был уверен, что именно Дева Мария спасла ему жизнь, когда он метался в бреду, укушенный скорпионом. Он знал, что Дева Мария оберегает его от всех бед и несчастий, что она на его стороне, что она никогда его не оставит и благодаря ее помощи он добьется всех побед и успехов. Он давно мечтал доказать матери, что может быть не просто пажом при королевском дворе, но сильным человеком, добивающимся любых целей в жизни. Ради этого он был готов на все: он мог не подчиняться приказам, мог драться, сражаться, воевать, мог убить. Ему было тесно даже на посту алькальда в Сантьяго на Кубе. Понимая это, губернатор Диего Веласкес назначил молодого человека командующим новой экспедицией в неизведанные земли открытого континента. С первого же дня Кортес позволял себе нарушать данные ему приказы и инструкции. В соответствии с распоряжением губернатора ему не следовало рисковать и отходить от берега в глубь материка. Согласно этим же инструкциям он должен был вести себя с аборигенами-индейцами вежливо и осторожно. Главной целью общения с ними было получение сведений о новых землях и, если это окажется возможным, розыски Грихальвы — руководителя предыдущей экспедиции, а также его людей. Губернатор отправлял Кортеса в исследовательскую экспедицию, а не в военный поход. Ему следовало открывать, узнавать и исследовать эти земли, но не покорять и не колонизировать их. Веласкес рассчитывал на то, что отряд Кортеса обследует нужный участок побережья залива и вернется на Кубу в целости и сохранности. Высшим успехом губернатор считал бы привезенное с материка золото — пусть в небольших количествах, но мирным образом выкупленное или выменянное у индейцев. Сам же Кортес видел цели возглавляемой им экспедиции иначе. Единственное, о чем он жалел, отправляясь в поход, это о том, что мать не могла видеть его в эти счастливые мгновения. Если бы она только знала, какие великие дела совершает ее сын! Он покоряет новые земли, открывает все новые и новые территории, дает имена и названия стольким местам, предметам и людям. Ощущение собственного величия, которое он испытывал, когда давал новое имя кому-либо или чему-либо, было, наверное, сравнимо лишь со счастьем, какое испытывает женщина, производя на свет ребенка. Вещи, обретавшие имя по его воле, словно заново рождались в тот самый миг. По его воле, по его желанию они обретали новую жизнь. Вот только… Он прекрасно понимал, что иногда ему просто-напросто не хватает воображения. В том, что касалось выбора стратегии похода, умения вести переговоры и заключать союзы, разрабатывать военные операции, ему не было равных. Другое дело — придумывать новые имена. Он с восхищением вслушивался в звучные и в то же время музыкальные имена и названия, которыми изобиловали науатль и майя — языки населявших эту землю индейцев. Кортес прекрасно понимал, что ему просто не дано придумать такие имена, как Квиуаицтлан, Отлаквицтлан, Тлапакойян, Ицтакамакститлан или же Потончан. Поэтому он был вынужден прибегать к родному испанскому языку, чтобы, не тратя лишних усилий, дать новое имя каждому месту или каждому новому человеку, оказывавшемуся под его властью. Например, город индейского народа тотонака, называвшийся Чальчикуэйекан, он назвал Веракрусом — городом Истинного Креста. Сделано это было по той простой причине, что отряд Кортеса подошел к городу 22 апреля 1519 года — в Страстную пятницу, иначе — день Истинного Креста.
Точно так же обстояло дело и с именами индейских женщин, которых ему вручали местные вожди и главы знатных родов с первого дня пребывания на этих землях. Кортес выбирал для своих наложниц самые простые имена, к которым не надо было долго привыкать. Впрочем, эти воспоминания не помешали ему сейчас следить за ходом мессы, предшествовавшей обряду крещения. Его не могло не тронуть то, с каким неподдельным почтением и интересом отнеслись к мессе все собравшиеся индейцы, несмотря на то что весь ритуал был для них внове. Единственное, чего не знал Кортес, — это того, что для индейцев смена имени или образа кого-либо из их богов не представляла сложности. Каждый из богов имел на их языке даже не два и не три, а гораздо больше имен и изображался в разных обличьях. И то, что на пирамиде, где всегда возвышались древние идолы, сегодня было водружено изображение испанской непорочной Девы, ничуть не оскорбило религиозных чувств индейцев и не вошло в противоречие с их представлениями об устройстве мира людей и мира, где обитают боги.
Кортес, который провел немало времени в католических храмах, исполняя обязанности церковного служки, никогда еще не видел, чтобы от собравшейся на проповедь толпы исходило такое ощутимое сияние веры и религиозной убежденности. Этот единый порыв навел его на мысль о том, что если наставить этих индейцев на путь истинной веры, отвратить их от поклонения ложным богам, то этот народ будет способен на великие деяния и чудеса. Такие размышления подвели его к честолюбивому выводу, который напрашивался сам собой: быть может, это и есть его истинное предназначение. Быть может, именно ему и суждено спасти эти заблудшие души, вырвать их из сумеречного существования и наполнить их жизнь светом истинной веры. Это он, Эрнан Кортес, должен покончить с поклонением истуканам и с омерзительным обычаем человеческих жертвоприношений. Естественно, для этого ему потребуются власть и полномочия, а чтобы их иметь, он просто обречен на противостояние и борьбу с могущественной империей Моктесумы. Кортес молился горячо, всей душой, всем сердцем; он умолял Деву Марию, чтобы та помогла ему одержать верх над императором индейцев и добиться успеха в задуманном деле. Он был человеком истинной веры. Вера его возвышала, возносила над миром, над временем и пространством. И именно в тот миг, когда он умолял Деву Марию о помощи, его взгляд встретился со взглядом Малиналли. Словно искра вспыхнула, осветив глаза испанца и индейской девушки. Этот всплеск первородного огня объединил их в едином желании. Малиналли поняла, что именно этот мужчина может защитить ее; Кортес же почувствовал, что только эта женщина сможет помочь ему. Лишь родная мать была бы способна сделать для него то, что дано было этой незнакомой женщине. Ни он, ни она не знали, откуда возникло в их душах это чувство, но оно вспыхнуло, и они его приняли. Быть может, причиной тому была сама месса, запах благовоний, свечи, песнопения, слова молитвы, однако оба в этот миг мысленно перенеслись в то время, когда души их были еще чисты и невинны: каждый вспомнил о своем детстве.
Малиналли почувствовала, как ее сердце загорается светлым пламенем, согретое морем свечей, которые испанцы поставили там, где раньше находился храм, посвященный древним богам ее народа. Раньше ей никогда не доводилось видеть свечей: она имела дело с факелами, жаровнями-светильниками, но свечи увидела впервые лишь с появлением испанцев. Малиналли была покорена волшебным светом этих крохотных огоньков. Свечи были небольшие, их пламя казалось зыбким и трепетало от любого движения воздуха, но при этом они давали гораздо больше света, чем любой факел. Малиналли мысленно заговорила с богом огня, который отвечал ей множеством негромких, но отчетливых и звонких голосов — язычками пламени испанских свечей. Отражение этого света Малиналли с замирающим сердцем увидела в глазах Кортеса. Он тоже поймал ее взгляд. Вера и молитва возвышали его над миром, но глаза этой молодой индейской девушки вернули его обратно к реальности, к телесности, к желанию… Он не хотел, чтобы блеск в глазах Малиналли отвлек его от мысли о грядущих свершениях. В этот день во время мессы — обряда, к которому Кортес всегда относился с глубочайшим уважением, — в день начала нового похода, что вызывало в его душе не меньшее почтение, он не мог себе позволить нарушить одну из основных заповедей тех, кто уходил покорять земли Нового Света: никому из них не дозволялось брать себе в жены женщин из покоренных или покоряемых народов. Но влечение Кортеса к женщинам было непреодолимым. Ему стоило огромных усилий сдерживать свои инстинкты, чтобы уйти от искушения. Он решил передать эту женщину в услужение благородному дворянину Алонсо Эрнандесу Портокарреро, который сопровождал его во всех предприятиях еще на Кубе и с которым Кортес не желал ссориться ни при каких обстоятельствах. Подарить ему эту рабыню, эту служанку из местных было своего рода знаком расположения со стороны Кортеса к своему соратнику. Малиналли выделялась из толпы рабынь. Она отличалась от них всем — походкой, манерой держаться, открытостью и уверенностью во взгляде.