Маленькие испанцы
Шрифт:
Теперь учителя устроили в церковном подвале настоящее убежище. Там всё кругом обложили мешками с землёй.
Ночью свет потухал в Валенсии. Надо было приучить детей в темноте добегать до убежища. Учитель Магал устраивал ложные тревоги, чтобы проверить ребят. Магал свистел — дети бежали в подвал. Теперь дорога от кроваток до церковного подвала была отмечена яркими красными лампочками и белыми чертами, проведёнными по земле. Дети знали, что надо бежать по этим белым линиям и поворачивать туда, куда указывали стрелки. Эти знаки приводили
Шесть ночей выли сирены. Шесть ночей ребята вскакивали в страхе со своих постелей и, цепляясь друг за друга, бежали, отыскивая в темноте белые линии на земле. Консуэлла боялась, что перепутает стрелки, и её убьют.
В подвале сидели притаившись, молча, и ждали рассвета, ждали гудка сирены, который даст знать, что опасность миновала.
А вдруг бомбы упадут прямо на церковь? Тогда дети будут заживо похоронены под развалинами.
А вдруг будет химическая атака? Учитель сказал, что тогда дети должны взобраться на высокую плоскую крышу монастыря, потому что отравляющие газы стелются по самой земле, и наверху не так опасно.
Росарио прижимала к себе сестрёнку Консуэллу.
— Росарио, скоро ли пойдёт пароход в ту страну? — прошептала дрожащим голосом Консуэлла. — Здесь так холодно и сыро, как в могиле. Русские девочки и мальчики сейчас спокойно спят в своих кроватках, и в них никто не стреляет. Они и не знают, как мы мучаемся.
— Нет, нет, Консуэлла, они знают! Поэтому они нас и пригласили к себе. Молчи, Консуэлла, может быть, больше самолёты не прилетят.
ДЕТИ МАДРИДА
РАФАЭЛЬ
Но страшнее всего было в Мадриде, в столице Испании. Мадрид со всех сторон осаждали фашисты. И днём и ночью от бомбардировки горели целые кварталы в этом прекрасном городе, где такие красивые площади, бульвары, здания, памятники… Пожарные не в силах были заливать пылающие дома. А люди метались по улицам, спасались от огня и снарядов.
Мать ищет своего сынишку, она бежит по улице и кричит голосом, полным ужаса и мольбы:
— Альфред! Альфред!
Но Альфред уже мёртв. Маленький Альфред уже сгорел, от него остался только пепел.
Девочка ищет свою маму. Бежит по дороге и плачет:
— Мама, мамита! Где ты?
И не знает она, что мама её уже лежит мёртвая под обломками горящего дома.
Фашистские самолёты не щадили ни стариков, ни больных, ни детей. Они нарочно старались сбросить бомбы на больницы, на школы, на санитарные автомобили.
Недалеко от Толедского моста стоит школа. Там шли уроки. Вдруг появился фашистский самолёт и бросил зажигательную бомбу. Школа загорелась, рухнула крыша. Много мальчиков и девочек погибло под дымящимися обломками.
По ночам тревожно завывали сирены. Мадрид погружался в темноту. Только кое-где слабо светили синие лампочки.
— Не смей плакать, не надо плакать!
Улицы были изрыты окопами, перерезаны баррикадами. Коммунисты Мадрида бросили клич, и вышли на улицы мужчины, женщины, юноши, девушки. Не хватало оружия, но люди готовы были идти в бой с голыми руками. Особенно храбро дрался 5-й полк народной милиции, в котором было много коммунистов. Этот полк за своё мужество получил кличку «Стальной».
Руководители коммунистов — Хозе Диас, отважная Долорес — шли в первых рядах.
Долорес Ибаррури прозвали Пассионарией, что значит «пламенная». Она дочь горняка и старая коммунистка. Эта, уже пожилая, женщина под дождём снарядов взбиралась на баррикады и, сверкая своими чёрными глазами, говорила:
— Мадрид должен быть защищён. Если не хватит винтовок, мы возьмём палки и камни. Если не хватит камней, мы пустим в ход кулаки. Если не останется больше мужчин, то женщины вступят в бой.
И она ещё говорила:
— Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!
Свист снарядов заглушал голос бесстрашной женщины, но она продолжала воодушевлять республиканцев:
— Фашисты не пройдут! Мадрид будет могилой фашизма!
… Вместе с другими рабочими дрался на баррикадах отец Антонио и Рафаэля.
Однажды вечером он взял своё охотничье ружьё, поцеловал жену, Антонио, Рафаэля, маленькую Люли и ушёл. Никто не плакал, провожая отца. Он поступил так, как поступал каждый честный рабочий. Рафаэлю уже было тринадцать лет, а Антонио — десять, и они прекрасно понимали, зачем ушёл отец. Мама побледнела, но не проронила ни одной слезинки.
Мама, чтобы подбодрить себя и детей, часто вспоминала слова Пассионарии:
— Дело идёт о жизни и о будущем наших детей. Мы, женщины, должны требовать от мужей наших мужества. Мы должны внушить им мысль, что надо уметь умирать с достоинством. Мы предпочитаем быть вдовами героев, чем жёнами трусов.
Только маленькая кудрявая Люли ничего не понимала, — ведь ей было несколько месяцев. Она тянула к отцу смуглые ручки и улыбалась беззубым ртом.
— Рафаэль, — сказал отец, — ты самый старший мужчина в нашей семье. Береги маму и детей.
И он пожал мальчику руку, как большому.
Страшные дни и ночи пришлось пережить матери и детям. От гула стрельбы в их квартире дрожали стёкла и раскрывались окна.
Всё меньше и меньше в доме оставалось муки и картофеля. У мамы от волнений и голода пропало молоко. Маленькая Люли стала худеть и бледнеть, — казалось на её личике остались только одни большие чёрные глаза.