Мальчишник
Шрифт:
Александр Константинович, проходят годы, а вас в Ялте помнят. Не забывают и в «Интуристе», и на киностудии, и в порту, и в таксопарке. И что интересно — обнаруживаются все новые и новые люди, которые рассказывают о вас. Пусть встречи с вами были и мимолетными, но они запомнились людям. Вы запомнились. Вы были частью Ялты, Крыма, России.
Богиня Артемида, подайте мичману Палеологу парус-облако и с первым же летним теплым ветром перенесите его в Крым, в Тавриду. Сам он этого сделать не успел. Умереть он хотел дома, в России.
Июнь, 1988
— Миша, это произошло в Квебеке. Я встретилась… — Алла секунду помедлила, с дочерью Палеолога.
— Еленой? — сразу вырвалось у меня.
— Да. Так что круг замкнулся…
Выяснилось, что Елена Палеолог преподает сейчас русский язык в Канаде, в университете Лаваля. Алла рассказала ей о нашей с Викой книге, о «Настойчивости грусти». Елена Александровна показала альбомы, посвященные отцу и всем Палеологам, старшим и младшим, которые сейчас живут во Франции. Вспомнила о встречах отца с Буниным, Цветаевой, Эфроном, Зайцевыми. Она сама возила на своей машине Аллу и других членов советской делегации — показывала Канаду. Она любит Россию и дорожит всем русским. Елена… Елун…
Слушая Аллу, я думал: действительно круг замкнулся. У Аллы есть адрес и телефон Елены Александровны Палеолог.
ДУЭЛЬНЫЙ КОДЕКС
В Доме творчества в Ялте, на «Литфондовской горе», балкон нашей комнаты граничил с балконом писательницы Натальи Максимовны Давыдовой. Случилось так, что у нас зашел разговор о Лермонтове и Адель де Гелль. О Кучук-Ламбате. О Валентине Михайловне Голод, которую Наталья Максимовна тоже знала, видела ее коллекцию миниатюр, в том числе и миниатюру Вареньки Лопухиной. Мы переговаривались через разграничивающие балконы перила, и Наташа вдруг сказала:
— У меня в домашнем архиве имеется кое-что для вас. Позвоните в Москве, я передам.
Мы с Викой подумали: балконная беседа — и, приехав в Москву, не позвонили. Сочли неудобным. Миновали лето и осень. Когда мы с Наташей Давыдовой случайно встретились в Москве, она напомнила:
— Обязательно позвоните. Я приготовила то, что обещала.
Через день мы позвонили. Была пятница, февраль месяц. За несколько дней выпала чуть ли не месячная норма снега. Сообщило радио, писали газеты. Снег ненормированно все падал, не прекращался. Такой была зима 1985 года.
— Встретимся в воскресенье, ближе к вечеру. — Наташа назвала адрес. Жила минутах в десяти езды от нас.
Троллейбусы не ходили: оборвались от налипшего снега провода. Втискиваться в переполненный автобус не захотелось, и я прогулялся пешком, правда, оказался около Наташиного дома уже в десятом часу: преодолевал снежные завалы.
И вот я у Натальи Максимовны Давыдовой, в ее кабинете, где много старинных книг и старинных картин. Наташа сидит на вращающемся кресле — она его откатила от письменного стола. Я сижу напротив, на небольшом диване. Только что Наташа протянула мне почтового формата листок. Письмо. Подпись — Шан-Гирей.
— Об этом письме я и говорила в Ялте. Оно из Парижа.
Читаю.
«Покойный Акимъ Павлович Шанъ-Гирей передалъ въ музей имяни Лермонтова много вещей, принадлежащихъ поэту, но эту сумочку оставилъ себ? на память. Лермонтовъ называлъ ее: «Переметная сума моего таланта» въ ней, между прочемъ — были какіе-то цв?ты засохшіе отъ времени, обратившіеся въ пыль! и черновики некоторых его сочиненій, переданныхъ въ музей. Сумочка осталась въ нашей семь?».
Рядом на диване лежит фотография, тоже присланная из Парижа. Фотография сумочки.
Я видела эту вещь, — говорит Наташа. — Бархат, вышивка, бисер, кажется. Затрудняюсь описать подробнее, но это действительно подлинная вещь Лермонтова.
Разглядываю фотографию. Да, вышивка. По краям сумочки — ромбы, и в них вшиты декоративные цветы. Посредине, в прямоугольнике с прорезью, четыре птицы. Свешиваются две кисточки на шнурах.
— Размером с кисет, что-нибудь?
— Да. Ташка.
Я видел офицерские ташки в музее артиллерии в Ленинграде. Ташка от немецкого die Tasche — «карман, сумка». В толковом словаре Даля значится: ташка — подвесная сумка. Гусарская ташка — кожаный карман на отлете, вроде украшения. Передо мной фотография подлинной вещи Лермонтова. Я качнул в растерянности головой.
— В какие годы было написано письмо?
— Получила его в наши годы, — улыбнулась Наталья Максимовна.
Я отложил письмо и опять начал разглядывать фотографию. Цветы, засохшие от времени, обратившиеся в пыль… Цветы от кого?.. А может быть, для кого? Последние, самые последние… Засохли, рассыпались, обратились в пыль. В пушкинской библиотеке, между страницами поэмы декабриста Федора Глинки «Карелия», тоже сохранились засушенные цветы. Последние, самые последние.
Семья Шан-Гиреев оставила сумочку Лермонтова себе. Она была им дорога. По-особому. Дорога она была и поручику Лермонтову — переметная сума его таланта. И об этом знал троюродный брат Аким Шан-Гирей, и об этом передавалось в роду Шан-Гиреев.
Когда Наталья Максимовна провожала меня и я уже надевал пальто, она сказала:
— Совсем упустила из вида: надо вам показать одну книгу. Я, правда, уезжаю в командировку. Вы мне позвоните через неделю. Знаете, что вы будете читать?
— Что?
— Кодекс о дуэлях. У меня есть. Имеет прямое отношение к вашему «Мальчишнику».
…Теперь я сижу во вращающемся и катающемся кресле, сижу за столом при неяркой настольной лампе, при кожано-золотистом сверкании старинных книг и картин, две из картин очень знамениты, связаны с пушкинским и лермонтовским временем.
«Дуэльный кодекс», иными словами — правила парного боя во имя чести, во имя снятия оскорбления «фактом пролития крови, в том числе и своей собственной», по определению ученого Юрия Михайловича Лотмана.