Мальчишник
Шрифт:
— Кто первым положил рядом вина этих лет? — спросили мы винодела Ларису Валуйко, нашу приятельницу.
— Кто-то очень давно, — ответила Лариса. — Может быть, еще при Егорове.
К Массандровской скале ведет улица, которая носит имя «винодела Егорова». Старейший винодел Александр Александрович Егоров прожил долгую жизнь. Умер, когда ему было «не за горами сто лет».
В гражданскую войну эти две бутылки с остальными образцами энотеки спрятали, замуровали диоритовыми плитами. В Отечественную
Старые вина нельзя лишний раз тревожить, взбалтывать. Я только осторожно прикасаюсь к этим двум бутылкам. Волнуюсь необычайно: дуэльное вино дуэльных лет. Вино скорби, вино прощания.
Поэтесса Евдокия Ростопчина вскоре после гибели младшего написала:
Поэты русские свершают жребий свой, Не кончив песни лебединой!..«Человек и виноградная лоза не расстаются со времени, покрытого забвением». Я вспомнил строки из древней книги, находясь здесь.
В других нишах хранятся вина, связанные с датой восстания декабристов, с Гоголем — он мог пить это вино на своих именинах, вместе с младшим поэтом. Вина, связанные с Герценом, Жуковским, Кутузовым — с Бородинским сражением. 1869 год, вино под названием «Шато Дюванье», — дата выхода романа Льва Толстого «Война и мир». Есть вино 1945 года портвейн красный «Крымский». Вино Победы! Мы постояли возле ниши с победным вином. Кто-нибудь специально для Победы выбрал и положил красное? Самое старое вино в скале — херес «де-ла-Фронтера» 1775 года. Времен Емельяна Пугачева. Зазелененная, крытая двумя столетиями бутылка. Энотека — часть истории России.
Мимо ниши № 65 прошли не задерживаясь: в ней хранится вино под названием «Кавалергардское». Узкие и совершенно черные, будто лакированные, бутылки.
Та же Евдокия Ростопчина сказала:
— Странная вещь! Дантес и Мартынов оба служили в Кавалергардском полку.
Мы понимали — старое, коллекционное вино в этом не виновато, но все-таки прошли мимо.
Стоим у окна на восемнадцатом этаже. Надеемся, что в эту зиму из небольшого деревянного с мезонином в три окна, светло-коричневого дома выйдет Миша Лермонтов в студенческой шинели и в темно-зеленой с малиновым околышем студенческой фуражке и направится на Арбат.
Мы все рассчитали, все учли по адресам, по датам, по времени. Я подогнал бы ему лошадей с легкими плетеными санками, да ни к чему лошади идти пятнадцать минут. Всего лишь.
Я проверял.
Только бы в этот момент не чинили препятствий никакие гадалки, монеты, перебегающие дорогу зайцы, гудящие самовары. Никто и ничто.
В скором будущем этот путь станет называться Пушкинской тропой. Мы видели эскизы, рисунки, плакаты, макеты Пушкинской тропы, выполненные из белой бумаги, будто это тончайшая белокаменная резьба. Будут окончательно восстановлены, реставрированы дома — старые арбатские в ярком былом многовременье, в былой красоте и затейливости, которые еще остались, сохранились среди домов с габаритными огнями.
На Пушкинской тропе жили Герцен, Гоголь, родился Александр Васильевич Суворов. Жила и семья Нащокиных, ближайших московских друзей Пушкина, у которых он часто останавливался, приезжая из Петербурга. Попадает
В домах хотят воссоздать интерьеры тех лет, тех дней; в переулках — замощенные каменные мостовые, уличные торшерные фонари, дорожки, коновязи, афишные тумбы, куртины с цветами, мостики. Во дворах будут стоять кареты, в которые вот-вот впрягут лошадей; флигели, сарайчики. В специальных экспозиционных витринах мы увидим платья, в которых женщины ездили на балы, где «нынче будет Пушкин». Где-то играет клавесин. Где-то на окне отблеск огня в камине или сверкает уголок бронзовой рамы, или виден весь портрет в бронзовой раме, может быть, и поручика Поливанова. Чтобы было совсем как у Пушкина: «…еду переулками, смотрю в окна низеньких домиков, здесь сидит семейство за самоваром, там слуга метет комнаты, далее девочка учится за фортепиано…»
И тогда каждый из нас сможет пройти Пушкинской тропой от Малой Молчановки на старый Арбат.
…Лермонтова будет ждать в доме на Арбате человек с легким и веселым именем. Это сказал о Пушкине Александр Блок, который тоже бывал в одном из домов на Пушкинской тропе.
Пушкин и Лермонтов наконец встретятся!
У Пушкина в канун свадьбы 17 февраля 1831 года будет молодой праздник — мальчишник.
Смеркается. Засыпан снегом Арбат. Мягко, заснеженно сверкает купол Николы на Песках. Прежде церковь называлась Никола на Желтых Песках. Арбат стоит на желтых песках. Скользят возки, легкие санки. С забеленными снегом колесами едут, покачиваются тяжелые рыдваны. Раздаются окрики кучеров. Идут фонарщики в фартуках, с ведрами, лейками, с лестницами.
В квартире Пушкина поданы свечи.
Собрались друзья — Павел Воинович Нащокин, Денис Давыдов, Петр Вяземский, поэт Евгений Баратынский, издатель Иван Киреевский, композитор Верстовский, автор многих романсов на слова Пушкина, поэт Николай Языков, брат Левушка. Был и сын Вяземского, одиннадцатилетний Павлуша, которого Пушкин любил и называл: «мой распрекрасный».
Квартира на Арбате особая, потому что единственная в Москве, которую Пушкин снял сам, перестав жить по «большим дорогам». Обставил ее сам и все приготовил для встречи будущей жены, для начала семейной жизни.
— Пишите мне на Арбат в дом Хитровой, — будет уведомлять друзей.
В книге маклерских дел Анисима Хлебникова читаем, что Александр Сергеев сын Пушкин нанял дом в Пречистенской части, второго квартала, в приходе Троицы, что на Арбате.
И на этот мальчишник в доме в Пречистенской части придет Лермонтов, студент, — ему шестнадцать лет. Придет «во второй этаж» — ворота и калитка слева, — «в уютную щегольскую гостиную», оклеенную обоями под лиловый бархат, и услышит Пушкина, грустного, читающего стихи — прощание с молодостью.
Застыли в неподвижности глаза свечей. Застыло все, кроме стихов. Пушкин читает Пушкина. Пушкин читает Пушкина Лермонтову. Застыло все, кроме стихов, — и дом, и улица, и снег, и город, и жизнь, и смерть… Лермонтов видит только стихи, только Пушкина. Глаза Лермонтова, темно-карие, почти черные, калмыцкие, широко расставленные, отданы Пушкину, его стихам, навсегда, навечно в приходе Троицы, что на Арбате. Есть версия, что Пушкин однажды нарисовал Лермонтова.
АРБАТ, подари нам сказку, подари нам их встречу, подари нам Пушкинскую тропу — иначе быть нельзя! Москва, верни себе Москву!