Мальчик с саблей
Шрифт:
– Зачем тебе столько? – поражённо спрашиваю я.
– Лейна, я купец, – говорит Север. – Всего лишь купец. Я привожу товар из одного места в другое и так зарабатываю себе на жизнь. Разве это предосудительно?
У меня нет готового ответа. Ткань мира рвётся, и моё голое плечо прижимается к чёрному камзолу северянина, чешуйчатое брюхо Дилейны шаром висит у нас над головой, а острова Аталанского архипелага горят разноцветными пятнами на поверхности синего-синего моря.
IV
– Рыбка
Я впервые замечаю, что отец становится старым. Он подслеповато щурится, заглядывая мне в глаза, пытаясь рассмотреть в них мою судьбу:
– Ты уверена, что готова к этому?
Я киваю, в сотый раз киваю. Да, хочу крикнуть я на всю Аталану, да! Я буду невестой Севера, а когда Дилейне придёт срок уплывать в море, мы сразу сыграем свадьбу! Я стану женой самого красивого, самого доброго, самого умного человека!
Мечты об Академии блекнут и тают, я могу думать только о Севере.
Мама тоже плачет – лёгкими, радостными слезами.
Север улетел грузовой рыбой домой, но пройдёт несколько недель, и он снова вернётся к нам, ко мне, за мной.
Дни текут медленно, вяло, на небе ни облачка, водоросли на берегу высыхают за полдня – нелёгкие времена для прядильщиц. Мы работаем, не пережидая высокое солнце, замачиваем пучки выброшенных волнами растений в чанах с размягчителем, а потом до глубокой ночи распрядаем волокнистые листы на тончайшие тягучие нити – чтобы освободить чаны наутро для нового урожая.
Я могла бы сюда больше не приходить – моя жизнь изменилась резко, в один день, и всё, что казалось важным раньше, теперь тает несбыточным дымом. Одна коралловая роза стоит больше, чем два года моей работы в прядильне. Но за работой дни проходят быстрее. Ничего другого мне и не нужно.
Север находит меня на берегу. Первой его видит пасущаяся у берега Дилейна. Она выпрыгивает из воды, кувыркается через голову и устремляется навстречу идущей по песку чёрной фигурке.
Мои руки саднят от крошечных порезов, ногти обломаны о жёсткие стебли водорослей, грудь перемазана закопчённым котелком, в который я собираю траву. Я не знаю, что мне делать и как себя вести.
Но Север уже со всех ног бежит ко мне, спотыкаясь в песке, размахивая руками, шлёпая неповоротливую Дилейну, выросшую ещё на целый локоть…
Весь берег бухты отведён мне, других прядильщиц поблизости нет, и мы одни, совсем одни, – Север, я и Дилейна.
Я обвиваю руками его шею и счастливо замираю. Зажмуриваюсь, подставляю ему улыбающиеся губы. Рыба бьёт хвостом, но не пытается нам помешать.
– Хочу купаться, – говорит он, лихорадочно расстёгивая пуговицы.
На его груди висит ажурная цепочка с талисманом – неровным точёным кругляшом из чёрного коралла. Север осторожно снимает её через голову и убирает в карман.
Я помогаю ему распустить завязки рубахи. Дилейна лупит плавниками на мелководье, баламутит дно.
Его руки скользят по моей спине, сдвигают юбку всё ниже, пока она не падает к моим ногам. Я
Дилейна стремительно проплывает между нами на уровне лиц. За её красно-золотым хвостом я вижу моего Севера – он уже рядом, и касается меня, и я не отвожу его руки.
Умей он дышать водой, я утащила бы его на глубину, но мы остаёмся там, где остановились, и опускаемся в прогретую полуденным солнцем рябь, и сплетаемся, сливаемся в одно, и отражаемся друг в друге. А Дилейна мечется то на берегу, то на глубине, уже не в силах помешать происходящему.
Мы лежим в ленивом прибое и смотрим на набегающие с моря облачка. Некоторые из них лохматыми краешками цепляют солнце, и жара ненадолго отступает, но потом накатывает с новой силой.
Мы не знаем, что сказать друг другу, и прячем неловкость в улыбке, касаниях, осторожных поцелуях.
Из воды почти у наших ног выпрыгивает смешная плоская рыбка, отталкивается плавниками от воды и принимается скакать с волны на волну.
– Смотри, это попрыгушка? – спрашивает Север, приподнимаясь на локте.
– Ага, – в полудрёме отвечаю я. – Их здесь тысячи – у них на рифах гнездовье.
Север нависает надо мной, загораживая головой солнце.
– Покажи, а?
Я зову Дилейну. Рыба уже успокоилась и тоже движется медленно и сонно.
Мы хватаемся за её плавник, и Дилейна терпеливо тащит нас в море, к белым барашкам, кипящим вдалеке у кораллового рифа.
Кладки попрыгушек усеивают все торчащие из воды глыбы. В каждой трещинке, в каждой ложбинке на губчатой поверхности рифа гроздьями висят блестящие белые шарики.
У Севера стекленеет взгляд.
– Это наше будущее, малёк! – говорит он.
Всё моё внимание занимает это новое обращение, и я даже не спрашиваю, в чём же заключается наше будущее.
Сам островодержец благословляет нашу помолвку. За праздничным столом собирается половина города. Флая, сверкая белыми губами и сосками, танцует со своей рыбой. Одна коралловая роза блестит в её пупке, а другая, подаренная мной, – в волосах. Дифлая за последние недели вдруг резко выросла. Они с Дилейной гоняются друг за другом по чёрному двору, роняя лавки и сдёргивая с верёвок простыни.
Север, наконец, одевается гораздо более уместно для нашей погоды – в свободную белую рубаху и светлые панталоны. В последний момент северянин в нём всё-таки берет верх, и одеяние дополняется чёрным балахоном, хотя и расшитым яркими разноцветными узорами.
Всё во мне поёт, и мир открывается в новом сияющем свете. Север так ласков со мной и так невозможно красив…
Натыкаясь взглядом на Дилейну, я вдруг спрашиваю себя: неужели уже скоро, не когда-то там «потом», а действительно скоро нам придётся расстаться. Рыба – часть меня, кусочек моей души, шаловливая искра и рассудительная капля. Часть меня, которая должна навсегда уплыть в море.