Мальчик с короной
Шрифт:
Как вдруг замечает маленькую серую точку в море и, распрямившись, застыв в последнее мгновение на краю, даже чуть качнувшись вниз, кричит:
— Вона! Смотрите, миноносец ракетный! Во идет, во идет! Узлов сорок дает, не меньше…
В конце этой фразы он пускает «петуха» и растерянно улыбается. Ноги его начинают предательски дрожать, и с каждой секундой все больше и больше. Он с ужасом смотрит на ноги и садится. В эту минуту он ненавидит эти тонкие как спички ноги, которыми он-то раньше втайне немного гордился. Ведь сказала же мамина приятельница,
Мальчишка тогда но очень понял, что такое фуэте, но цифра «шестьдесят» впечатляла.
Он ненавидел скалу Зеркало, на которой сейчас находился. Он понял теперь, что эта угрюмая, высоченная скала всегда была ему неприятна и подозрительна.
«Есть на Волге утес, диким мохом оброс…» — некстати вспомнил он слова песни. С каждой секундой ему становилось все более ясно, что он не прыгнет, но он должен прыгнуть!
— Мне надо прыгнуть… Обязательно надо прыгнуть, — говорит он шепотом, словно упрашивая кого-то невидимого.
Мальчишка встает, у него начинает мерно бухать и отдаваться в ушах сердце. Он прислушивается к ударам, считает.
«Вот досчитаю до тридцати и прыгну… Нет, лучше до пятидесяти, пятидесяти девяти, шестидесяти восьми… семидесяти семи…» Он несколько раз повторяет одни и те же цифры, сбивается и радостно начинает сначала.
— Надо точно сосчитать… — говорит он и смотрит на пляж. Она машет рукой и улыбается. Люди внизу купаются, покачиваются на надувных матрасиках. Вон один чудак, охотник в маске и ластах, тычет ружьем в какую-то подводную расщелину. Рыбу хочет убить…
Мальчик вспомнил, как он вместе с другими пацанами бегал встречать рыбацкие баркасы. Рыбаки — все сплошь старики, черные, с тлеющими цигарками в губах, похожие на пиратов в своих сапогах, с веслами и баграми в морщинистых кулаках — подходили к пирсу и со смехом выбрасывали лотки с рыбой прямо на берег. Лотки с треском шлепались на гальку, и в них вяло поднимали головы рыбины. Один шутник взял да и сунул рыбе в рот папироску. Получилось, что рыба курит. Вот смеху было! Смеялся и мальчишка и только теперь понял, что смеяться-то было не над чем. Теперь ему самому было не до смеха.
«Дайте только на землю ступить — он и мухи теперь не обидит! И сам никого в обиду не даст! Боксом будет заниматься и самбо! Дайте только до земли добраться, до родимой матушки-земли…»
Самый обычный пляж, море, земля показались мальчишке чем-то недостижимым и прекрасным. Он уже почти не надеялся опуститься к ним — ведь для этого надо было прыгнуть. А прыгнуть он не мог.
Он сидел и держался обеими руками за кусок скалы и не в силах был даже приподняться. От одного взгляда вниз его тошнило и кружилась голова.
«Я вообще, наверное, не смогу слезть со скалы…» — в эти минуты он вдруг в себе самом открыл то, что раньше презирал в других. Он оказался жалким, ничтожным трусом, да, да, самым жалким из всех трусов… «Такие, как я, трусы сдаются врагу! — мстительно думал мальчишка. — Такие не выдерживают бесчеловечные
Внизу по-прежнему, будто ничего и не происходило сейчас в мире, купались счастливые люди.
Мальчишка сидел и мучился, он даже позабыл о том, что снизу на него смотрела она. И вдруг он услышал рядом какое-то сопение и увидел, что на скалу забралась девчонка.
— Ну, чего ты тут расселся? Давай вместе, мне тоже хочется прыгнуть! — услышал он ее задорный, не знающий сомнений голосок и встал.
Они прыгнули вместе. Прыгнули, не раздумывая, вниз головой и вонзились, точно две золотистые стрелы, в такое тихое, ласковое для них сейчас море.
Дерево
Старая ель стояла на поляне недалеко от зимовья. Она уже давно высохла и теперь только скрипела на ветру, точно жалуясь на прожитый век. Дятлы продолбили в стволе дерева небольшие дырки, содрали кору, но до самой сердцевины добраться не могли — ель была хоть и сухая, но крепкая.
Если ударить ее обушком топора, то она загудит по всему лесу как таежный колокол. Словом, ель была хороша и вполне годилась на дрова. «Еловые дрова — это не то, что пихтовые или тополиные — у ели древесина как кость и горит, аж трещит, и жар и уголь!»
Мальчишка стоял рядом с утонувшим в снегу зимовьем, небольшой охотничьей избушкой, и смотрел на дерево.
На нем была шапка-ушанка из выдры, шинельного сукна куртка и штаны, ноги обуты в огромные, крепко подвязанные ремнями валенки — олочи. Рядом стояли подбитые оленьим камусом лыжи и висела у входа в жилье малокалиберная винтовка. Словом, выглядел мальчик как настоящий, правда небольшой, охотник-таежник.
В его голубых, точно льдинки, глазах сияла гордость и решительность — ведь сегодня он впервые остался в тайге один! И не на час или два, а на целый день. Отец, проверив свой путик, что идет вверх по ключу Ольдини, все сорок капканов, вернется в избушку уже по темноте. И весь день, пока отец будет проверять капканы, он один останется полным хозяином зимовья. Тут было отчего загордиться — ведь кругом, на сотни верст одна тайга, вымороженные верхушки гольцов, стылая, вся в наледях река, дальние, горелые сопки с редкими черными стволами елей.
Правда, отец строго-настрого запретил отлучаться из избушки и даже нарочно пугал его медведем. Но мальчишка не очень-то испугался, он знал, что медведи в эту пору давно спят в берлогах, а страшный медведь-шатун, который не спит, а шатается по тайге, редок. Близко свежих следов медведя не было, поэтому отец и оставил мальчишку одного.
— По крайности, ежели выйдет на тебя… Бери топор и бей по башке! — сказал отец, прощаясь, и потрепал мальчишку по загривку.
— И то! — смело ответил мальчик.