Мальчик из Холмогор (1953)
Шрифт:
— Место в любой комнате найдётся, — ответил Семён Кириллович. — Вы ведь знаете, Михайло Васильевич, что учеников у нас всё ещё неполное число.
— Ну что ж, если место есть, устрой его с Рихманом.
— Хорошо ли будет? — усомнился Семён Кириллович. — В той комнате все первейшие шалуны и старше Головина, хоть и немного.
— Было бы сердце доброе и ум острый. А шалят от молодости. Учатся хорошо ли?
В это мгновенье дверь медленно начала открываться, и в неё, кряхтя и охая, с трудом стал протискиваться огромный ком овчин. Наконец
Встревоженный Семён Кириллович поднялся и спросил:
— Что с вами, Фаддей Петрович? Не хотите ли воды?
— Дайте мне лист бумаги, я напишу прошение! — вдруг закричал Фаддей Петрович тонким, высоким голосом. — Я так не могу! Я так не хочу! Увольняйте меня! — И, легко подскочив к тулупам, схватил их один за другим и поднёс Семёну Кирилловичу: — Вы помните, когда гимназистам выдали эти тулупы? Две недели не прошло, как я сам надел их на этих разбойников! Две недели! А на что они похожи? Ведь это казённое добро!
Тулупы действительно были совсем новенькие, но располосованы так, что овчина торчала клочьями.
— И они ещё извиняются — подрались, мол! Разве драка — это извинение?
— Когда я был помоложе, — сказал Михайло Васильевич, — мне самому случалось с тремя сразу драться и всех троих побороть.
— Но вы свою одежду рвали, а не казённую! Увольняйте меня, Семён Кириллович! Не могу я больше от этих озорников терпеть!
— Ну что ж, Фаддей Петрович, — сказал Семён Кириллович и чуть усмехнулся, — если вы настаиваете, мы этих драчунов исключим.
Фаддей Петрович сразу замолчал и в ужасе посмотрел на Семёна Кирилловича.
— Что вы! — уже тише заговорил он. — Как это можно? Они же ещё ничему не научены! Что они будут делать? Не в разбойники же им идти! Я погорячился, Семён Кириллович... А тулупы отдадим починить, и вся недолга.
— Нет! — сказал Семён Кириллович. — Всякий проступок должен быть наказан. Придётся посадить их в карцер.
— Семён Кириллович, не надо! — взмолился Фаддей Петрович. — Это для здоровья вредно. Лучше запретите им на две недели носить мундир и велите надеть серые куртки. Стыдно, а не больно и казённые мундиры будут целей.
— Хорошо, — сказал Семён Кириллович. — Так и сделаем. А вот наш новый гимназист, Михайло Головин. Пожалуйста, подберите ему мундирчик и отведите в столовую. Жить он будет в той комнате, где Рихман.
Фаддей Петрович сказал: «Слушаю!» — подобрал с полу тулупы и, прижимая их одной рукой к животу, протянул другую Мише. Но Миша, метнувшись к Михайлу Васильевичу, схватился за его рукав.
— Иди, дружок! — сказал Михайло Васильевич. — Мы с тобой ещё сегодня увидимся.
И Миша пошёл с Фаддеем Петровичем.
Глава вторая
У Миши ёкнуло сердце, когда Фаддей Петрович ввёл его, одетого уже в новый мундирчик, в залу, где гимназисты собрались
— Позови Рихмана.
— Рихман! Рихман! — закричал мальчик убегая.
Рихман только что, упершись ладонями в колени, подставил свою спину очередному прыгуну. Когда он выпрямился, то Миша признал в нём длинноносого мальчика, которого заметил раньше в сенях. Скользя по натёртому паркету, Рихман подбежал и нетерпеливо спросил:
— Чего вам, Фаддей Петрович?
— Вот тебе сосед за столом и по комнате, — ответил Фаддей Петрович. — Смотри, ты старше. Будь к нему внимателен.
Фаддей Петрович ушёл, а Рихман, заложив руки за спину, оглядел Мишу с головы до ног и спросил:
— Как тебя зовут?
— Михайло Головин, — торопливо ответил Миша.
— Какой ты круглый! Небось, бегать совсем не умеешь?
— Я хорошо бегаю, — возразил Миша, — и плавать умею и на деревья лазить.
— А ползать умеешь? — крикнул Рихман, сделал ему подножку, и Миша очутился на четвереньках.
— Медвежонок! — закричал Рихман. — Настоящий ты медведь! Недаром тебя Михайлом зовут. А ну, покажи, как бабы за водой ходят, как ребятишки горох воруют!
Но Миша уже вскочил и, засучивая рукава, воскликнул:
— А ну, выходи! Я не посмотрю, что ты старше. Я тебе так дам — охнуть не успеешь! Михайло — имя хорошее. Мне его в честь дяди дали — Михайла Васильевича!.. Будешь драться, или мне тебя так поколотить?
— Не буду, — сказал Рихман. — Михайло Васильевич всей нашей семье благодетель и второй отец. Будем дружить! Ты меня просто Федей зови. Я сам отколочу того, кто тебя дразнить станет... Становись в пару, обедать зовут.
На столе уже стояли тарелки с ухой, и Федя, усаживаясь рядом с Мишей, шепнул:
— Изрядно кормят! Ещё бураки будут с осетриной. А на третье — каша. На наших харчах, Михайло, живо поправишься. А то ты такой худенький-худенький! — И он ущипнул его в бок.
— Сам поправляйся, тебе нужней! — ответил Миша, засмеялся и тоже ущипнул Федю.
— У!.. Лапы медвежьи! — сказал Федя и тоже засмеялся.
Тут подали кашу, такую крутую, что ложка в ней стоймя стояла, и новые друзья, замолчав, усердно принялись за еду.
После обеда Семён Кириллович сам отвёл Мишу в классы. Учитель указал Мише его место и велел соседу показать ему немецкие буквы.
— Эту неделю я тебя не буду вызывать, — сказал учитель, — а затем проверю твои успехи. Если ты постараешься, то сумеешь догнать своих товарищей.
Миша усердно принялся вырисовывать буквы. Сосед время от времени поглядывал, как он пишет, и шёпотом поправлял его.
— Ты в какой комнате? — спросил он.
— С Рихманом Федей, — ответил Миша.
— Значит, со мной тоже. А ещё с нами Саша Хвостов. Вон он сидит за дворянским столом.