Мальчик для бритья

Боровский Сергей

Михеев умыл разбитое лицо холодной водой, глядя в крохотное, искалеченное службой зеркало. Ничего. Бывало и хуже. И осторожничать он из-за дедовских наездов не собирается. Ивашкин ждёт ужина и чего-нибудь жидкого. Кстати, что у нас в меню? Сайра отменяется. Кончилась. Сегодня перловка по-полевому. Не варёная. Кто её варить будет? В каком котле? Пакетик — килограмм веса примерно. Сиди и жуй. Куда тебе торопиться?

Ивашкин выпил воды. Похвалил. К перловке отнёсся философски и отложил на потом. Разговор

потянулся медленный, расслабленный.

– Как рука?

– Получше.

– Ты старайся её поменьше шевелить, а то срастётся неправильно.

– Ладно. А у тебя всё цело?

Михееву вдруг захотелось пожаловаться на синяки и ссадины, но в последний момент пришла идея получше.

– Вроде бы. Только хуй колом стоит целыми днями.

– Ага, - участливо отнёсся к новости Ивашкин.
– У меня тоже такое бывает. Говорят, это нормально. Одна резвая вдова — и симптомы исчезают.

– Не, это другое. Как в Бесконечность ходить стал, так и зацепило. А с бабами у меня — всё наоборот. Разденешь её, положишь перед собой — тут и сказочки конец. Боюсь я его.

– Кого?

– Мохнодырчатого разверзия. Лот номер двадцать пять: барельеф «пастушка, стоящая раком». Чёрный мрамор, отвёртка.

Михеев произнёс эту сумятицу на одном дыхании, израсходовав кислород полностью.

– Тебя кто-нибудь ждёт?
– спросил Ивашкин.

– Не. Я специально с ней поссорился, чтоб не ждала.

– Не хотел неожиданностей?

– Так спокойнее.

– Да уж, - Ивашкин хмыкнул.
– А меня ждёт.

– Как зовут?

– Наташа.

– Красивая?

– Ну, а какой смысл страшную любить?

– Не знаю. Страшные, говорят, самые верные и заботливые. И готовить умеют.

– А жить со страшной как?

– В темноте.

Михеев заржал в полный голос и долго не мог успокоиться.

– Жаль, ты не куришь, - проговорил он, когда устал.

– Почему?

– Я бы тебе сигарет принёс.

– Может, лучше одеяло? Или матрац?

– Ишь ты!

– Холодно.

– Ладно. Спрошу, но не обещаю.

– А, кстати, у вам там кто постельными принадлежностями заведует?

– Ну так, постельничий и заведует.

– Знакомый твой?

– Ближайший кореш. Каждую пятницу вместе амброзию пьём.

– Завидую тебе. А банные дни бывают?

– Да. Раз в десятилетие. Но это нормально, карабинеры не воняют.

Родители Михеева ссорились не часто и не громко, за исключением того последнего случая, когда пришла повестка.

– Ты собираешься что-либо предпринимать или нет?
– раздражённо спросила мать.

– А что такое?
– Отец пил на кухне пиво и пребывал в благодушном расположении духа.

– Неужели у тебя не найдётся знакомых в этом паршивом военкомате? Для родного сына уж мог бы задницу от дивана оторвать.

– Уймись, старая. Пусть сходит оболтус на службу. Для своей же пользы.

–

Интересно, какой? Сортиры генералам строить?

Отец напрягся, как это бывало в их спорах, если супруга молола откровенную чушь.

– Бабьи сказки.

– Ага. Только я от тебя их и наслушалась. Память водкой отшибло?

– Вот. Я ещё и алкоголик.

Он залпом допил стакан и демонстративно наполнил его снова.

– Я в совке служил. При коммунистах.

– В чём разница-то?

– Во-первых, два года, а не один, как сейчас. Во-вторых, у наших генералов таджиков своих не было. Интернационализм. И вообще, о чём мы говорим? Вопрос решённый. Баста!

Лицо матери налилось злобным пурпуром.

– Для тебя решённый, а я ещё посмотрю. Сама найду нужных людей.

– Ты лучше титьку! Титьку ему дай!
– разошёлся отец.

К вечеру дело обернулось водкой. Крепкое зелье принесло неожиданный результат — произошла мерзкая драка между родителями, которую Михеев безуспешно пытался разнять. Ему досталось тоже, и военкомат в итоге остался доволен.

Друзья, соскочившие с армии, дразнили его королём лохов. Он отшучивался, плёл про то, что поступил в школу жизни, и бухал напоследок по-взрослому, чтобы самому верилось.

Комбат умел толкать речи — Гораций рядом не лежал. По любому поводу. Приезд очередного начальства ли, ядерная война, сенокос, стрельбы — он всегда находил парочку сочных выражений. И обсасывал их, как младенец запрещённый леденец.

Ивашкину досталось от комбата в виде «говнодолбанного педрилы, отказавшегося от государственного халявного содержания». Мало того, что он свинтил, так даже и этой простой вещи не смог сделать втихую. Газеты, блин, пестрят заголовками: «мудила с автоматом на большой дороге».

Автомат-то ту причём? Повесили на дезертира недостачу?

Командующий округом вот-вот нагрянет, комитет матерей, мать их!

– А вы, порождения похотливых залуп, так и запишите к себе в блокноты: с этого дня дристать — только по команде. Усиленный наряд, никаких увольнительных. Кто там намылился домой в ноябре, будет дрочить до нового года. Дембель отменяется. На гауптвахте начинаем ремонт: краску от стен отдерём, полы деревянные цементом зальём. И что ещё? Да! Чтобы воды там всегда по колено стояло!

Выражался он несколько вульгарно, зато образно и доходчиво.

Михеева не могло не насторожить обещание усилить дисциплину и режим, но он надеялся, что, по обыкновению, пламенной речью сердце и успокоится. Ну, разве что дня на два ретивости у солдат прибавится. Потом вялотекущая тягомотина службы засосёт в себя все процессы обратно. Потому что «нет на свете такой силы, которая бы могла вечно удерживать дерьмо в дырявом полиэтиленовом пакете, заткнутом пальцем» - КПСС*.

* Комбат. Полное собрание сочинений.