Малатаверн
Шрифт:
И тут внезапно Робер вскакивает. Внутри у него все сжимается... Так уже было сегодня, когда он смотрел на долину, и потом, когда мимо проехали жандармы.
Теперь время несется вскачь.., события разворачиваются в бешеном ритме. Но при этом последовательно, не переплетаясь.
Робер чувствует, что ему жарко. Очень жарко. Это происходит вдруг, невесть с чего - ведь он ничего и не делал. Сердце готово вырваться из груди. Робер встает. Подходит к двери, останавливается. Возвращается к кровати. Оглядывается по сторонам. Взгляд его задерживается на старой швейной машинке. И хотя машинка много лет стоит зачехленной, он
Кулаки сжимаются сами собой. Ногти вонзаются в ладонь. Палец до боли давит на свежую мозоль. Боль нарастает. Но если бы болела только рука! Все его существо корчится от невыносимой муки: давняя тоска, приглушенная временем, жжет его, как огнем.
Это продолжается недолго, несколько секунд: ровно столько, чтобы успеть испытать сильную боль. Лицо Робера искажается гримасой. Боль отступает.
Вот он уже у двери. Отворяет ее. Быстро, решительно входит в комнату отца, шарит по стене, в поисках выключателя. Свет от настенной лампы светильника заливает отца до самого пояса. Вся верхняя часть туловища и голова освещены неярким светом из-под четырехугольного зеленого матерчатого абажура, с углов которого свисают крупные желтые и красные бусины.
Отец шевельнулся. Робер замер в нерешительности. Шаг, другой - он уже у кровати.
– Папа!
– Как странно звучит его голос. Отец и ухом не ведет.
– Папа! Проснись, папа!
Отец перестает храпеть, бормочет во сне и отворачивается к стене. Рука его по-прежнему свисает с кровати. Робер берет отца за запястье и трясет, изо всех сил дергает эту безвольную руку.
– Папа, папа... Вставай... Я должен тебе объяснить... Папа!
Отец открывает глаза, отводит руку, за которую Робер только что тряс его, и приподнимается на локте. Заспанные, подернутые слезой глаза его с тупым изумлением глядят из-под насупленных бровей.
– Папа, ты должен выслушать меня. Послушай!
Отец кивает, потом рыгает так, что все его тело трясется.
– Который час?
– спрашивает он.
– Не знаю.
Взгляд отца обращается к окну.
– Ты что, уходишь?
– Нет, я как раз вернулся. Еще не поздно, папа. Может, часов девять.
– Девять часов... Уже девять вечера...
Отец явно ничего не соображает. Он переводит бессмысленный взгляд с Робера на закрытое окно, потом опять плюхается на постель, закрывает глаза и бурчит:
– Да погаси ты эту лампу.
– Папа, послушай меня!
– Ты мне надоел... Как ты мне надоел! Говорю тебе... Склонившись над отцом, Робер трясет его за плечо. Тот пытается разлепить веки, но ему больно смотреть на свет.
Он бормочет:
– Ну что ты.., ко мне пристаешь.., чертов дурак...
– Папа, вставай, так нужно... Ты должен пойти со мной. Они там глупостей наделают... Это очень важно. Там ведь Кристоф, Кристоф Жирар и Серж Дюпюи... Нужно туда пойти, папа!
Раскрыв глаза, отец орет:
– Отвяжись от меня со своими приятелями, слышишь, ты? Отправляйся спать и оставь меня в покое!
Голова его вновь падает на подушку, он продолжает
– Как ты мне надоел... Как мне все надоели... Господи, как хочется пить, ну как пить-то хочется... Принеси стакан...
Он что-то неразборчиво бормочет, отворачивается к стене, поджав ноги и уткнувшись головой в подушку.
Робер глядит на широкую спину отца, мерно вздымающуюся во сне. Вельветовые брюки папаши Пайо порваны на левом бедре, сквозь прореху виднеется белая кожа, заросшая черной шерстью. Брюки эти почти такого же цвета, как те, что висят в коридоре на вешалке - как камень в карьере.
Повесив голову Робер медленно отходит от кровати. Гасит свет. Выходит в прихожую, едва освещенную лампой из его комнаты.
Там он останавливается. Странное ощущение поднимается из глубины его существа и растет, крепнет... Робер пытается бороться с собой, но рыданье уже сотрясает его грудь, и по щекам катятся слезы.
Глава 14
Плакал он недолго. Рыданье сдавило ему горло, сотрясая все тело. Потом Робер закрыл глаза, несколько раз глубоко вздохнул и вернулся в свою комнату.
Ощущение пустоты отступило. Наоборот, теперь в голове теснились мысли, - смутные, перескакивающие с одного на другого.
Робер подошел к кровати, постоял, вернулся к двери, снова вышел на середину комнаты и огляделся. Взгляд его то и дело возвращался к фотографии матери. Потом он посмотрел на вырезку с велосипедами, на распятие, украшенное веточкой.
На скулах у него ходили желваки, кулаки были крепко стиснуты. Словно помимо собственной воли он обшаривал глазами каждый закоулок, то и дело озираясь на приоткрытую дверь и подолгу вглядываясь в полумрак коридора. Он боялся себе признаться, что ощущает чье-то присутствие. Чувствует чей-то взгляд. И ему по-прежнему было очень жарко.
Так он расхаживал по комнате с ощущением, что кто-то за ним наблюдает. Порой, резко остановившись, он прислушивался. На улице завывал ветер. В соседней комнате храпел отец.
Не гася в комнате свет и оставив дверь открытой, Робер спустился в кухню. Там он выпил стакан воды и подошел к столу, на котором стояла пустая литровая бутылка из-под вина и стакан, а рядом валялись колбасные шкурки и сырные корки. В сторонке лежала початая пачка серого табака, брикет папиросной бумаги и большая медная цилиндрическая зажигалка папаши Пайо. Робер уселся за стол, облокотился и скрутил себе сигарету. Руки его дрожали. Сигарета получилась кривая, пузатая, так что, прежде чем прикурить, ему пришлось, покрепче скрутить кончик, чтобы табак не сыпался.
Наконец он закурил. Сначала затягивался торопливо, затем медленнее и глубже, не спеша выпуская дым сквозь полусомкнутые губы. Понемногу он успокаивался, но ощущение чужого присутствия оставалось. Отсюда, из кухни, не было слышно отцовского храпа, да и завывания ветра доносились, лишь когда шквал врывался прямо в тупик и сотрясал закрытые ставни.
Сигарета погасла, Робер снова прикурил и вспомнил, что собственная его зажигалка совсем пуста. Тогда он взял в шкафу бутылку бензина и намочил в нем ватку. Вытер рукавом пролитые на стол капли горючего. Потом стал ощупывать ладони - они болели все больше. Взяв булавку, торчавшую из почтового календаря, он вернулся к лампе, проколол водяной волдырь и зубами содрал омертвевшую кожу. Ранку здорово щипало, и Робер долго дул на нее, стараясь унять боль.