Максимовна
Шрифт:
— Не знала я. А потом… Вы ругались.
— Э, мамаша, мы всегда ругаемся! — весело крикнул дежурный. — Зато дела делаем, — он хвастливо ткнул себя в грудь пальцем. — Кто раньше знал дежурного по тридцать первому разъезду Мухтара Сатынбекова? Никто! А теперь на него министру жалуются. Понятно?.. Идите догоняйте Абрамова.
— Спасибо, — поблагодарила старушка, подняла чемодан и спиной толкнула дверь.
Абрамова и Пилипенко она догнала на железнодорожном тупике. В сопровождении расторопного Кочубея они шагали вдоль открытых
— Говори спасибо, что людей подбросили! — кричал Абрамов. — А то бы возился тут до завтра. Смотри, как работают. Орлы!
— Бачу, бачу… — невозмутимо басил Пилипенко. — В долгу не останемся, Павел Степанович.
— Вот бы и помог поварихами. Слышал я, что у тебя в совхозе их целый взвод, а у меня не хватает.
— Подумаю трошки, — Пилипенко, кряхтя, подлез под железнодорожную платформу. — Пойду- по-бачу, що с того боку робится…
— Удрал, черт жадный! — проворчал Абрамов и вместе с Кочубеем пошел дальше, перешагивая через доски, детали каких-то машин.
«Серьезный мужик», — подумала о нем старушка. Она уже поняла, что усатый Пилипенко — директор соседнего совхоза, что грузы для всех приходят на эту станцию с маленьким тупиком, места для грузов не хватает, и потому директора ругаются между собой самыми последними словами.
Набравшись храбрости, старушка осторожно дотронулась до плеча Абрамова:
— Здравствуйте. Вы директор совхоза «Обильный»?
Абрамов, не сбавляя шага, покосился на нее и ответил сердито:
— Здравствуйте. Мы директор.
— Як вам…
Он, не оборачиваясь, позвал:
— Кочубей!
— Слушаю вас, Павел Степанович! — забежал вперед паренек.
— Видишь? — кивнул Абрамов на чемодан в руке старушки.
— Есть! — сказал Кочубей, забрал у нее чемодан и зашагал рядом.
— Меня зовут Орлова Пелагея Максимовна. Я приехала из Иванова.
— Прекрасно, — повеселел Абрамов. — Поварихой?
— Як сыну… Мне бы сына, Гришу забрать…
— Как забрать? — остановился Абрамов.
— Ну, домой увезти, в Иваново… Он у меня рисовальщик, семнадцать лет ему… Жалко парня.
Сказала и тут же оробела от холодного взгляда* директора, который, глядя на нее, поразмыслил о чем-то, а потом сказал решительно:
— Кочубей!
— Слушаю вас, Павел Степанович!
— Отдай чемодан!
— Есть! — и не успела Максимовна опомниться, как Кочубей сунул ей чемодан.
— Впрочем, нет, — передумал директор. — Неси на станцию. Честь имею, гражданочка…
Повернувшись на каблуках, он пошел вдоль состава, а Кочубей снова забрал чемодан и вежливо козырнул:
— Прошу за мной.
— На станцию? — испуганно спросила Максимовна.
— И дальше, — подхватил
Все произошло так быстро и неожиданно, что Максимовна не сразу обрела дар речи. Ехала, ехала за тридевять земель и вдруг — на тебе, от ворот поворот… Да как же это? Что же это за напасть такая? Неужели она так и не увидит своего Гришеньку?..
Кочубей ждал, злорадно поглядывая на старушку.
И вдруг Максимовна обозлилась. Нет, не такие Орловы люди, чтобы кланяться всякому встречному-поперечному!
— Ну и пошли! — запальчиво крикнула она. — И без вас Гришку заберу!
Старушка выхватила у Кочубея чемодан и направилась к станционному зданию. Она еще не знала, как поступит дальше, но решила твердо: сына все равно увидит и заберет. Назло директору и этой пигалице в матросской тельняшке.
Кочубей озадаченно нахлобучил фуражку, потом опасливо оглянулся на удаляющегося директора и, отчаянно махнув рукой, бросился догонять старушку.
— Ладно, пошли в совхоз, мамаша, — сказал он примирительно. — Куда вы сейчас поедете на ночь глядя?
2
Утром Максимовну разбудил плач ребенка. Она подняла голову, осмотрелась. Батюшки мои — палатка! Брезентовые стены, брезентовый потолок, маленькие окошечки — не то стеклянные, не то слюдяные. Посредине длинный стол, и на нем — чайник, железные кружки, огрызки хлеба. По бокам — походные койки-раскладушки. Половина коек пустует, на остальных спят люди, укрывшись одеялами, полушубками, солдатскими шинелишками без погон.
И сама она поверх легонького байкового одеяльца была укрыта чьим-то тяжелым полушубком, остро пахнувшим овчиной и бензином. Вспомнила: как легла ночью в платье, в черной вязаной кофте, так и уснула, умаявшись за день.
— С добрым утром, мамаша! — весело окликнул ее Кочубей. Он сидел на поставленном торчком чемодане и, пристроив на тумбочке зеркальце, брился.
Максимовна промолчала.
Детский плач все сильнее и сильнее раздавался из-за байкового одеяла, отделявшего в палатке «семейный угол». Кто-то поднял взъерошенную голову, ошалело посмотрел в сторону «угла» и снова нырнул в постель, натянув на голову пальто с каракулевым воротником.
— Вот дает! — пробурчал Кочубей и с намыленной щекой поднялся с чемодана.
— Сиди, я сама, — остановила его Максимовна. — Разбудит мальчонко-то ребят…
— Это не мальчик, а девочка.
Максимовна опять промолчала. Прошла в «семейный угол» и вскоре вернулась с девочкой на руках.
— Чья это голосистая такая?
— Директора, Павла Степановича, дочка. Женато агрономом у нас, ну, и… — объяснил Кочубей, брея щеку и одним глазом наблюдая, как у старушки от удивления поднялись брови.
Но она тотчас овладела собой и, ожесточенно укачивая девочку, сокрушенно вздохнула: