Макей и его хлопцы

Кузнецов Александр Родионович

— Кто же это смастерил? — спросил он.

— Михась Гулеев, — ответил Байко, — а покрасил их Ваня Свиягин. Он целый день вчера варил сажу в свином сале и, наконец, добился своего: краска не пачкает.

— Ну, молодцы! — похвалил комбриг. — Кто еще у вас играет?

Оказалось, что в шахматы играют почти все.

— Сыграем, товарищ комбриг, — предложил Алёша Байко.

Байко повёл решительную атаку на королевскую пешку. На ней скрестились два удара: королевы и слона. Неужели Макей не отразит этот удар? Все сгрудились вокруг игроков. Кто-то ахнул: «детский мат». Но вот Макей сделал ход конём, и все облегчённо

вздохнули.

— Чуть было не подцепили вас, товарищ комбриг.

— И не говор*!, брат. Байко играет бойко. Вен он уже и рокировку сделал. Туру выводит. Прямой наводкой моего короля хочет смазать.

Макей вывел королеву, подтянул к ней коня и неожиданно снял ею крайнюю пешку на королевском фланге. Байко задумался. Это было так неожиданно,, что он вдруг смешно поднял руки, растопырив пальцы:

— Сдаюсь!

— Это вот здорово! — раздались вокруг голоса.

А Свиягин сказал:

— Зачем сдаваться преждевременно? Сдаются только трусы. Дручаны покрепче были.

— Верно, Свиягин, — похвалил Макей, — тут ещё можно играть. А в Дручанах мы с вами хорошо сыграли.

— Вполне. Жаль только, что в сводке Совинформбюро не указан станковый пулемёт, который я взял, — вздохнул Свиягин.

И он сел вместо Байко. Но через несколько ходов под дружный взрыв хохота король Свиягина получил мат.

— В сводке всего не укажешь, — сказал, как бы между прочим, Макей, — об этом книги надо писать.

— Ну, какой смысл в твоей игре? — упрекнул Свиягина Байко, складывая шахматы.

— Как какой? Игра доведена до конца. Вот и мы свою смертную игру до конца доведем, на полпути не остановимся.

XII

Вступала в свои права весна. В голубом небе ярко сияло солнце. Под его теплыми лучами снег побурел, размяк и сделал осадку. С юга дули влажные ветры: там уже полновластно хозяйничала весна. Вскоре и здесь побежали говорливые ручейки, а с крыш хат и сараев свесились стрельчатые хрустальные сосульки: с них звонко падали на землю сверкающие капели и, ударяясь в лужицы, вспучивали радужные, тут же лопающиеся пузырьки.

Но в лесу снег держался прочно и потому партизаны продолжали ездить еще на санях. Однако животворное дыхание весны коснулось и тёмных партизанских урочищ: около стволов могучих дубов и сосен появились кольцевые проталины, в голых сучьях деревьев звонкоголосо защебетали птички, радостно приветствуя приход весны.

Партизаны макеевской бригады готовились к большой диверсии. Мелкие партизанские группы Михася Гулеева, Николая Бурака и Ивана Пархомца то здесь, то там спускали под откос вражеские поезда, сталкивались с немцами и полицаями. Но Макея уже не удовлетворяло это. С тех пор, как на самолете из Москвы получили автоматы и некоторое количество тола, он засел за разработку плана «большой диверсии». Проект «большой диверсии» Макей отослал в Центральный штаб партизанского движения и было слышно, что там он получил одобрение. По этому плану предполагалось, что партизански(е отряды, вводившие в его бригаду, сразу б один день нападают на железные дороги, уничтожают охрану их, доты, разрушают железнодорожные мосты, взрывают рельсы — ив тылу немецкой армии наступает паралич: движение приостанавливается. Армия лишается маневренности, подвоза продовольствия и боеприпасов. Макей, как помешанный, носился с этой

идеей и всю свою бригаду готовил к осуществлению её. В каждом отряде была выделена группа подрывников в 80–90 человек, в обязанность которой вменялся подрыв железной дороги и мостов, остальные своим огнём должны были сковывать врага.

Опытные подрывники–диверсанты, вроде Михася Гулеева, обучали партизан искусству разрушения.

— Это пенал, — тоном старого учителя говорил Гулеев партизанам, сидевшим перед ним на поваленной березе. — А это вот тол и крышка.

После краткого объяснения и показа он спросил:

— Понятно, что к чему?

— Понятно, товарищ Гулеев, — ответил Юрий Румянцев.
– — Нажимаем на крышку и врагам крышка.

Полное смуглое лицо Гулеева расплылось в улыбке.

— Работа верная. Но мы еще должны научиться сами подрывать мину. Для этого к капсулю прикрепляем бикфордов шнур длиною в десять—пятнадцать сантиметров и, подложив мину под рельсы, поджигаем этот шнур. Тут уж беги! Как раз накроет.

Из рук в руки переходил маленький жёлтый брусочек вроде куска семейного мыла.

— А здорово, — удивлялись партизаны, рассматривая этот безобидный жёлтый брусочек, — огня не боится, удара тоже не боится, а от взрыва капсуля — вон что делает!

Расходились довольные. Просили Гулеева, чтоб он взял их завтра с собой на малую диверсию.

— Практика надо ходыт, товарищ командыр, — говорил высокого роста с нерусским лицом партизан. В больших чёрных глазах его — суровое упрямство.

— Тебя, Гасан, возьму. Не обижайся, если навеша о на тебя мешки с толом.

— Балшой спасибо, кацо! Хоть сам садись — повезу до железка.

Кругом засмеялись.

— А как ты расстанешься со своим кацо?

— С Васькой Коноплич? — спросил, нахмурившись, Га(санов. Полное матово–белое лицо его покраснело. — Он мне надоел. Балшой началник стал!

Кто-то понимающе свистнул. Оно так: с повышением в чинах слабеет старая дружба. На Коноплича это вроде, не похоже: он умный, сознательный. Просто зарвался на работе. У командира партизанской разведки сейчас, в связи с подготовкой к большой диверсии, особенно много дел. Теперь Коноплич то на коне, то сидит за составлением донесений Макею. А Гасанову кажется, что тот изменил ему.

В это время от штабной землянки шёл Василий Коноплич в широченных шароварах с красными лампасами. Покрасневшее лицо его было озабочено чем-то. Чёрный чуб свесился на лоб, кубанка с красным днищем сбилась на затылок.

— Вложил ему, видно, Макей, — сказал Гулеев.

Суровое лицо Гасанова вдруг осветилось радостной счастливой улыбкой. Он неожиданно бросился со всех ног к старому другу, и, подбежав к нему, страстно стал пожимать ему руку.

— Кацо, Василь,, ты бледен, словно снег на горах Кавказа. Кушать хочешь? Вот на, кушай, Василь.

Коноплич взял из рук Гасанова кусок хлеба и с жадностью начал его уничтожать.

— Напрасно ты, Василь, стал началник.

— Ты понимаешь, Гасан, — заговорил спустя Некоторое время Коноплич, — немцы укрепляют Чичевичи. И это у нас под носом. А? Житья нам не дадут.

— А Макэй что? Праекты пишет, войну забыл? Да?

— Эх, ты! — раздражённо воскликнул Коноплич. — Ничего ты не понимаешь. Эти проекты товарищ Сталин одобряет.

Гасанов побледнел и, судорожно схватив Коноплича за руку, стиснул её.