Магнолия
Шрифт:
– Знаешь, чего б еще? – многозначительно сказала Нинель. – Такого вот мягкого, длинными полосками – из того отдела, где бумажками торгуют.
– А-а, точно! – кивнул Атанас и исчез.
– И тазик, тазик побольше прихвати, – крикнула Нинель ему вслед.
– Вот, значит… – она присела на лавочку и с видом заправского шеф-повара обтерла руки о подол нового платья. Весело подмигнув, приказала: – Открывай! Доставай! Распаковывай!
Они на пару принялись сдирать обертки с кусков мыла, вытаскивать флакончики духов из коробок. Атанас появился с белым эмалированным тазиком – туда полетел принесенный им пластилин, полились остро пахнущие парфюмерные
– Живем! – удовлетворенно промурчала Нинель, тщательно перемешивая все это голыми по локоть руками.
– Мыло, мыло клади, Мага, – спохватилась она. – Ну и парочку оберток давай уж. Для терпкости. Ага, эти можно. Ты, правда, там, в Пещере, привыкла к более естественному корму – из минералов, из обогащенной воды, из растительной клетчатки. Но, помнишь, я тебе как-то приносила по моему рецепту? Тебе понравилось. Атанасик, дорогой, – а ложки? Забыл?
Атанас послушно возник рядом уже с ложками. Содержимое тазика пенилось и булькало под ловкими руками Нинель, даже как будто вскипало. И оттуда, из этого месива, поднимался аппетитный парок. Нет, не мылом и не духами он пах (Магнолия только лишь представила, что откусывает кусочек мыла – и ее передернуло). Тазик источал запах дорогого ресторана и одновременно парного молока с теплым домашним хлебом вприкуску.
– Так, еще немного… так… Ну все, – закончила Нинель, вынимая руки из клубов пара над тазиком.
Атанас подал ей заранее приготовленную тряпицу, она вытерла побагровевшие, распаренные ладони и с горделивой улыбкой сказала:
– Ну, пробуйте. Кто первый? Давай, по-походному!
Атанас запустил ложку в тазик. Магнолия последовала его примеру, зачерпнула немного, попробовала на язык.
И все-таки каждый раз это было неописуемо! Поначалу это вроде оказался борщ – роскошный, залитый сметаной, украинский борщ. Она даже прожевала кусочек мясца с жирком. И вполне естественным был переход от жирка к леденяще-пронзительной окрошке – кисленькой, освежающей, с похрустывающими огурчиками, с покалывающим язык квасом. А от окрошки путь лежал через щадяще-нежный суп с лапшой – и с курятиной! Разумеется, с молодой курятиной – вон как похрустывают хрящики на зубах! И все это из одной ложки. Да, съев одну ложку корма, просто невозможно удержаться от второй, третьей, десятой – до упора, пока не объешься. Череда первых и вторых блюд проходила по вкусовым рецепторам, то окуная их в жар, то бросая в холод – но каждый раз лаская теми ощущениями, которые рецепторам были необходимы в данное мгновение.
Наверно, это был обман рецепторов. Да чего уж – конечно, обман! Но гениальный. В одном, правда, Магнолия чувствовала свою ущербность.
Дело в том, что она никак не разбиралась в оттенках, свидетельствующих о том, что этот корм приготовлен, допустим, Николаем (светлая ему память!), а этот, к примеру, Атанасом. И еще: она совершенно не улавливала разницы в исходных продуктах – вернее сказать – предметах, веществах. Из чего бы ни делался корм, каждый раз фейерверк вкусовых ощущений казался ей идеальным, каждый раз кухни всего мира распахивались перед нею, балуя самыми невероятными изысками.
– Питья делать не будем, – строго сказала Нинель, когда ложки в последний раз скребнули по дну опустевшего тазика. – Надо спешить. Нас ждет Доктор!
Атанас разморенно потянулся, издав при этом некий утробный звук, и вдруг прыснул, засмеялся, указывая пальцем через баррикады прилавков. Там, вдалеке, в стеклянном
Все трое очень довольные собой и друг другом встали, Нинель взяла Магнолию за руку – и тут по ушам ударил оглушающий звон с дребезжанием. Это сторож включил сигнализацию.
– Дурак ты, дядя, – расстроенно ругнулся Атанас. – В такое утро…
И появился уже в закрытом стеклянном загончике рядом со сторожем. Тот в ужасе попятился, распластываясь на прозрачных дверях.
Видно было, что Атанас ему что-то сказал – повторил, наверно, свой упрек насчет утра – и для убедительности пнул ногой сторожеву незастеленную раскладушку.
– Ладно уж, поехали… – буркнула Нинель.
14
Вояка был очень мил и бесконечно внимателен:
– А-а, ну конечно, Атанас – ну как же! Сразу узнал, еще бы не узнать! А я Владимир Кириллович. Если вы, конечно, не возражаете, я и вас пригласил бы к разговору. Да? Просто чудесно, чудесно! Нинель? Вы очаровательны, Нинель, ваше платье так вам идет, я теряю голову, несмотря на седины! Не откажите допустить по старому обычаю к ручке? Ах, какая ручка – прелесть, прелесть! Вы тоже поучаствуете в нашей беседе? Много обяжете, много!
Магнолия смотрела на эту приторную сценку в полном недоумении. До тех пор, пока не поняла, что всю эту слащавую, сусальную декорацию поддерживает страх – глубокий, как колодец, вонючий черный страх. У вояки ж поджилки трясутся!
Общество, рассевшееся на диванчиках и креслах по периметру комнаты, было довольно разношерстным. Доктор был мрачен и объемно-монументален. Юрок и еще несколько типчиков в штатском сосредоточенно-выжидающе глядели на вояку – Владимира Кирилловича, старающегося обворожить вновь прибывших суперов. Федюшка, Григорий, Викочка и Станислав-второй, усаженные отдельно, в глубокие мягкие кресла, от души веселились, наблюдая происходящее. Видимо, они свою долю воинственной любезности уже получили.
– Магнолия! – с чувством произнес вояка-полковник Владимир Кириллович. Наконец и до нее дошла очередь. – Ну кто же, кто не знает нашу дорогую, нашу бесподобную Магнолию! А я – Владимир Кириллович…
– Да-да, я тоже приму участие в разговоре, – поспешно согласилась Магнолия, пресекая поток боевых любезностей, готовый излиться на нее.
– А! Ну замечательно! – восхитился полковник. – Прошу вас всех присаживаться.
Он указал на ряд кресел, оставшихся незаполненными, и, улучив минутку, пока Нинель, Атанас и Магнолия рассаживались, мелкими, неуверенными движениями вытянул из нагрудного кармашка френча платок, торопливо отер бусинки пота со лба, переходящего в глубокие залысины. При этом лицо его сделалось тоскливо-опустошенным, как у человека, принявшего крайнее в жизни решение…
Но вот все расселись, влажный платочек упрятан обратно в карман, на полковничье лицо возвращена блудливо-любезная улыбка, и совещание, ради которого все собрались, начинается.
– Мы тут с Александром Евгеньевичем, с вашим Доктором, посоветовались, и решено ничего от вас, дорогие друзья, не скрывать. Даже самую горькую правду! Я понимаю, существует еще некоторое э-э… взаимное недоверие. Тому есть серьезные причины – вернее, они были в прошлом. А теперь все причины отменяются! Правда, только правда – и взаимное уважение! Так, Доктор?