Магнолия
Шрифт:
Снаружи бака еще некоторое время громыхали выстрелы и гудели крики, потом смолкли.
А она себе лежала – тихо-тихо. Как мышка. И легонько, экономно дышала. Берегла силы. Надеялась на то, что придет некто, который приголубит, приласкает, утешит…
2
И действительно – потом, уже ночью, ее нашли.
По стенке бака что-то протарахтело, сверху свесилась пластмассовая лестница. По ступенькам, отдуваясь, спустился человек, плохо различимый в темноте – отчетливо был виден только его белый халат.
Спустившийся
Что-то приятное было в его прикосновении мягкое, спокойное, оно напоминало о прошлом, о том, что было до пробуждения.
С покряхтыванием разогнувшись, человек сказал кому-то наверху: «Она жива, давай поднимать».
Таким образом, ее гипотеза блестяще подтвердилась: мир был обитаем. Причем людей в нем было действительно много – наверно, даже пять или шесть. Считаем: один заглядывал, еще один кричал и стрелял (а может, даже двое или трое – она не совсем четко различала голоса), сейчас над ней возвышается еще один (уже как минимум четверо получается), он обращается к пятому, логично допустить, что может отыскаться еще и шестой. «Многовато, – подумалось ей. – Все-таки хватило бы и двух-трех…»
Но что уж тут поделаешь – ведь совершенно ясно, что если имеется пять-шесть, то могут быть и миллионы – надо смотреть правде в глаза.
3
Сверху ее прикрыли одеялом – и это было уже отлично! Можно было не тратить столько энергии на обогрев организма. Появились даже некоторые сверхплановые излишки сил.
Ей пришло в голову, что, с должной экономностью распределив эти излишки, она сможет заговорить со своими спасителями.
Привычно поискав в универсальном справочнике, она наткнулась на слово довольно бессмысленное, но вполне подходящее к случаю: «Здравствуйте!» А что – нормальное слово. Для начала, во всяком случае, сойдет. Тут главное – чтобы разговор завязался.
Она сосредоточилась, попробовала. Фу ты! – из горла вырвалось нечто совсем неприличное – хриплое, немодулированное! Значит, поторопилась с разговором.
Как странно, однако: думать можно, а говорить – сил нет. Вот если б все делать мысленно – сколько энергии сэкономилось бы! Ей представилось, как она вносит это предложение на обсуждение – светлая большая комната, много заботливых, добрых людей (и все – в белых халатах!) – все внимательно слушают – а она мысленно им докладывает.
Носилки, покачиваясь, приблизились к урчанию мотора. Потом их рывком задвинули в воняющую бензином внутренность машины. Машина взревела – так натужно, противным басом – и они поехали.
Человек в белом халате сидел рядом, сбоку от носилок, на скамеечке и задумчиво смотрел ей в лицо – прямо в широко открытые глаза. При этом он медленно потирал застывшие на морозе пальцы. Он был такой спокойный, теплый, пухленький, он внимательно изучал ее, без сомнения, она была ему интересна и, может быть, далее симпатична.
Это было так приятно, что она улыбнулась ему – глазами. И подморгнула, показывая свое хорошее настроение. Однако он не отреагировал. Даже не шевельнулся.
Она очень удивилась. Сама-то она, если
Она пригляделась внимательнее и все поняла – он не отвечал ей потому, что не видел. Очень устал – так устал, что сидел, ни о чем не думая, и даже прикрыл глаза.
Тогда она не стала ему мешать, а глянула на второго человека, сидевшего тоже рядом с ее носилками, но на другой скамеечке.
Тот крепко вцепился одной рукой в поручень над головой, а другой придерживал носилки, чтоб они не елозили на поворотах. У него была гладкая кожа на лице, шее, руках – без особых морщин. Наверно, он был не такой старый, как этот, что в белом халате.
«Парнишка» – так она определила его для себя. На вид парнишка был рыжий, всклокоченный и какой-то задорный. А по коже, особенно на щеках, рассыпались мелкие коричневые пятнышки, что ей особенно понравилось.
Сидеть парнишке было неудобно – слишком низко, худые коленки торчали кверху, он беззвучно, но яростно шевелил губами, в очередной раз подтаскивая к себе отъезжающие носилки, А ей так хотелось сделать ему приятное. И, уловив момент, когда его взгляд задержался на ее лице, она ему подмигнула.
Сначала он остолбенел, потом отдернул от носилок руку, будто они вдруг стали горячими, и крикнул хриплым фальцетом:
– Дохтор, она зырит!
Голос у него был явно испуганный. Э-э, да это же он ее испугался! Ей стало так весело – она просто захохотала про себя! Даже глаза прикрыла от смеха.
Доктор тяжело поднял веки, глянул на лежащую на носилках девочку, почти девушку, чуть кивнул. Потом поворочался, пытаясь устроиться удобнее на слишком узкой для него скамейке, и опять прикрыл глаза, погружаясь в дремоту.
А парнишка так до конца поездки и косился на нее опасливо – хотя и придерживал снова ручку носилок на крутых поворотах. И от всего этого у нее держалось хорошее – ну просто отличное! – настроение.
Когда машина наконец остановилась, стало уже не так интересно. В темноте подошло еще несколько человек (они, как и Доктор, были в белых халатах). Веснушчатый парнишка, к которому она уже так привыкла, остался в машине, а ее понесли в тускло освещенное большое здание, где она ничего толком не разглядела, потому что лежала на носилках лицом вверх, и ей запомнились только проплывающие в вышине желтоватые неяркие пятна, которым почему-то очень шло слово «плафоны». И еще чередование каких-то резких запахов, слоями текущих по сторонам.
– Опять? – вдруг недовольно спросил Доктор, шедший несколько сзади. – Я же говорил – ни к чему это!
– Но Короткой приказал… – виновато начал один из несущих носилки – тот, что шел спереди и справа.
Доктор прервал его, резко сказав: «Черт бы его побрал». Добавил:
– Стойте. Я сам с ним сейчас… И дверь за ним захлопнулась.
– Ставь, земляки, – распорядился тот, что говорил про приказ Короткова.
Но дверь сбоку снова распахнулась, и из комнаты выскочил какой-то резкий, издерганный и тоже совсем усталый человек. Может быть, это и был Короткое?