Мадам
Шрифт:
– Отметим, – решительно сказал отец. – Накрывай на стол, выпить надо за здоровье сына.
Павел заметил, как мама сразу будто поникла. На щеке – бледно-желтый, уже давний, синяк, на шее – еще один, свежий, на запястьях – ссадины. Он подошел к отцу и решительно взял его за плечо и надавил.
– Ты проспись, батя. Завтра поедем на рыбалку.
– Мам, а Тая-то где, в школе? Я уходил, ей три годика было, а сейчас, значит, восемь. Школьница.
Мама и Люда опустили
– А ну рассказывайте!
– Паша, мы писать не хотели. Умерла Тая четыре года назад. Тиф.
Павел бросил вилку.
– Что ж ты не сказала, в часть не позвонила! Меня бы на похороны отпустили.
Он почти плакал.
– Тебе и так тяжело было, сынок.
– Это сестра моя. Люда, ну хоть бы ты…
– Мама запретила.
– Так, – Павел утер лицо кулаком, – веди на могилу.
– Нет у нее могилы, Паша. Сказали, что они там сами, в городе.
– Значит, поедем в город.
– Мы там ни разу не были. Эпидемия…
– Мама, – он говорил все тише, – покажи свидетельство о смерти.
– Нам ничего не дали.
– Господи, да вы тут с ума посходили!
Павел быстро надел шинель и быстрыми шагами пошел к двери. У двери он остановился и сказал, посмотрев в сторону спальни, где был слышан храп отца:
– Убью…
Павел открыл дверь и вышел.
Оставалось доработать полчаса. Продержаться полчаса. Потерпеть. Голова раскалывалась, будто чугуна налили.
Раздался стук в дверь.
Откашлявшись, он застегнул белый халат и крикнул:
– Войдите!
Мужчина в форме выглядел одновременно взволнованным и решительным.
– Вы – заведующий отделением Протасов?
– Я. По какому вопросу?
– По вопросу смерти Таисии Смирновой пять лет назад. Вот документы из архива, здесь ваша подпись.
Голова едва не лопалась.
– Не помню, – хрипло сказал доктор. – Зайдите позже, у меня прием. – Доктор покраснел и начал суетиться.
– Похоже, я нашел то, что искал.
Павел закрыл дверь на ключ и подошел к врачу вплотную. Потом вытащил из кармана пистолет и положил на стол между ними.
– Это для простоты общения. Рассказывай.
– Я ни при чем… Меня заставили.
– Смотри мне в глаза, на вопросы отвечай быстро, да или нет. Понятно?
Пистолет будто гипнотизировал.
– Да.
– Она жива?
– Да.
– Живет у кого-то в семье?
– Да.
– Адрес есть?
– Был, – сказал он и сорвался на крик: – Вы поймите, я человек подневольный. Это против Бога. Я ему говорил… На меня давили, говорили, что дело благое, девчонка в деревне и так помрет, отец пьющий.
– Понимаю. Как мешок картошки продать.
– Из детдома не хотели, там одни волчата. А тут семейный ребенок… – бормотал врач.
– Кто тебе дал такое право?! – Павел не выдержал,
Пошарив в ящике стола, Протасов вытащил клочок бумаги и торопливо написал.
– Что вы со мной сделаете?
– Если в тебе вера осталась… ты сам знаешь, что ты с собой сделаешь.
Убрав бумажку в карман, Павел вышел, хлопнув на прощание дверью.
На террасе большого дома сидели двое: мужчина и женщина. Оба были чем-то расстроены, а женщина еще и бледна.
– Витя, – сказала женщина, – отдай ее обратно.
Виктор Петрович грузно повернулся в кресле.
– Ты мелешь чушь. Как? Девочка удочерена официально. С документами замучаешься.
– Я так не могу. Она читает и молчит, читает и молчит.
– Мы возили ее к врачу, обследовали, помнишь? Все хорошо. Пойдет в школу – заговорит.
– Витя, – упрямо повторила женщина, – верни ее обратно.
Послышались шаги. Калитку открыл мужчина в военной форме.
– Вы – Виктор Петрович?
– А по какому, собственно…
– Давайте пройдемся, вопрос деликатный.
– У меня от супруги секретов нет.
– Как хотите. – Павел пожал плечами, достал пистолет и выстрелил Виктору Петровичу в ногу.
Тишину нарушили два пронзительных крика – мужской и женский.
– Слушай меня внимательно, – сказал Павел женщине. – Хочешь, чтобы у мужа хоть одна нога здоровой осталась? Собери девочку и приведи сюда.
Быстро!
Женщина, плача, убежала.
– Ты кто? – прохрипел Виктор Петрович, держась за ногу. По сапогу текли тонкие струйки крови.
– Хер в пальто! Тут такой курьез случился. Я родину защищал. И пока сидел на границе, у моей семьи отобрали очень дорогого человека. Сторожил там, а проворонил тут. Забавно, да?
Женщина вернулась, ведя за руку девочку – слишком худенькую и маленькую для восьми лет. Девочка внимательно посмотрела на военного и сказала неуверенно, будто забыла, как это вообще делается:
– Паша.
– Что же стоите на пороге! Давайте в дом.
– Мама, мы с Таей сюда не вернемся. Не дом это. Друг мне место на заводе нашел, и общага есть. Справимся.
Мама обняла сына и начала плакать.
– Сынок, прости нас!
– Приезжай к нам, когда захочешь.
P.S. Я предполагал, что будет трудно писать про детство моей бабушки. Но чтоб так… Моя бабушка никогда не рассказывала мне эту историю из своей жизни. Только после того как она ушла, мама с тетками частично рассказывали мне про этот деликатный случай в нашей семье. Я возмущался: «Не может такого быть!» На что получал ответ: «Время было такое».