Мадам Любовь

Садкович Микола

Все запуталось. Если жизнь есть постоянное сопротивление смерти, то ведь я однажды уже вышла из этой игры, обманув всех и самое смерть. Но почему же не могу решительно распрощаться с тем, что надо забыть? зачем мне думать, какой была Варя Каган?

А забыть не могла. Да тут еще этот случай на кладбище...

Разметая веником снег с могилки, я не заметила, как за моей спиной остановился мельник.

–  Каган! - громко произнес он.

Я вздрогнула. Не разгибаясь, из-под руки взглянула и сразу узнала его. Хотя знакомы мы не были, видела я его до этого редко. Знала, работал горбун на мельнице в нашем городе, слыл человеком

не то чтобы злым, а как тебе сказать, очень уж строгим. Никому ничего не прощал. Резал, как говорится, правду-матку в глаза.

Многие обижались на него, но в спор не вступали. Отмахивались фразой: "Горбатого могила исправит", в чужом уродстве находили себе оправдание. Мне сталкиваться с ним не доводилось, однако не узнать его я не могла. Тут никто не ошибется. Неужели и он узнал?

Горбун смотрел прищурившись из-под густых, длинных ресниц, увеличенных толстыми стеклами очков. Смотрел не на меня, на дощечку с надписью.

–  Который же это Каган? Доктор, что ль?

Я прошептала, стараясь изменить голос:

–  Женщина это... Варвара Романовна.

Горбун всплеснул длинными руками:

–  Варвара Романовна? Не жена ли райкомовского секретаря? (Он назвал наш район.) Ёсифа Мосеича?

–  Она...

–  Ай-яй-яй... Такая молодая, красивая... Я ж ее хорошо знал. Отчего она?

Я выпрямилась, глубоко вздохнув, словно перед прыжком в холодную реку. Узнает или не узнает? Ответила:

–  Тиф...

–  Мир праху ее, - сказал горбун, приподняв шапку, - а вы родственницей ей приходитесь?

"Не узнает", - порадовалась я и осмелела:

–  Нет, вместе в больнице лежали... Одинокая она, вот и навещаю... Жалко все-таки...

Вдруг мне показалось, что сейчас самый подходящий момент испытать свое второе "я". Испытать на человеке, встречавшем меня раньше. Неправда, что он хорошо знал меня. Так, видал издали... Я подошла к нему ближе.

–  Познакомились мы только в больнице. Не знаю, остался у нее кто в живых. Кому сообщить...

–  Муж у нее был и ребенок. - Видимо, горбуну хотелось подтвердить свое знакомство с покойной или просто поговорить. Он охотно рассказывал. Сообщать пока некуда, понятно насчет мужа. - При этом лицо его приняло таинственное выражение. - А где ребенок, никому не известно. С ней его не было?

–  Нет. Она говорила, что мальчик где-то в деревне, у родичей...

–  Возможно, у каких-нибудь дальних... Близких-то у нее не осталось.

Вот как... Он кое-что знает о Варваре Романовне? Любопытно послушать, что обо мне скажет этот подслеповатый правдолюбец? Пожалуй, похвалит... Мертвых критиковать не положено. Ну что ж, приятно послушать о себе хорошее, даже после смерти... Подумала: "Небось скажет, как люди ошибались во мне, мало ценили..." Тут мне вспомнилось далекое детство, когда, обиженная несправедливостью взрослых, забившись в угол, я рисовала в своем воображении душераздирающую сцену собственных похорон. Все, кто плохо со мной обращался, приходили к моему гробу просить прощения, плакать и каяться. Хвалили меня. Какая я была послушная да добрая и самая умная... И мне становилось так жалко самое себя и еще маму и брата. Я плакала, раскаиваясь, что причинила им горе, умерев такой хорошей... Но то была детская фантазия, а сейчас все взаправду. Выдумка, ставшая реальностью. Интересно, что обо мне думали люди?

Я предложила пройтись. На всякий случай прошла вперед по дорожке, чтобы не стоять

лицом к лицу, не дать ему рассмотреть меня. Попросила:

–  Расскажите о Варваре Романовне... Кажется, была она женщина добрая, простая...

Засеменив рядом, горбун ответил почти что насмешливо:

–  Как вам сказать? Не лучше других... Все они одинаковы... Одного поля ягодки. Пока в девках ходит и мила и приветлива, а выскочит за кого поважней, тут ее и раздует.

–  И Варвару, значит?

–  Что Варвару?

–  Ну, ну раздуло, что ль?..

–  Это я вообще. - Он вроде смутился, но тут же по-своему объяснил: Вот говорят: о покойниках либо хорошо, либо никак. А с другой стороны, почему хорошо, если при жизни ничего хорошего не было? Чем человек память заслуживает? Тем, что жил? Небо коптил? Ошибок не совершил, не промахнулся ни разу?.. Вот так заслуга...

Не помню точно, в каких выражениях развивал свою мысль мельник. Валил на меня, как на мертвую, а я, живая, только подогревала его вопросами. И тут, пожалуй, впервые я узнала о себе правду. Оказалось, что была я не бог знает какое золото. Куда хуже того, что думала о себе. Словно со стороны на себя посмотрела. Он так сказал: "В зеркальце-то небось часто заглядывала, да, кроме смазливой мордочки, ничего и не видела. А со стороны-то видней. Жила за секретарем райкома, как сыр в масле. На зависть соседкам. Все песни пела. На вечерах в клубе. Ничего не скажешь, красиво пела, а о чем серьезном не думала. Применения себе не искала, поскольку образования не было. Учиться?.. Куда там. Разок сходили с женой председателя райисполкома на курсы кройки и шитья, да и одумались. Зачем глаза портить? Найдутся для них и портнихи и вышивальщицы. Даже простому бабьему делу не научилась...

–  Позвольте, - говорю, - она же техникум кончила. Имела диплом учительницы.

Горбун усмехнулся:

–  А если учительница, отчего не работала в школе?

Признаюсь, так мне стало обидно. Пожалела даже, что начала эту беседу. Видно, не зря люди сторонились горбатого мельника. Какая уж тут "правда-матка". Мы когда только в район приехали, я сразу в школу насчет работы пошла. Оказалась одна свободная должность - завуча. Я конечно бы справилась, но Иосиф не разрешил. Боялся - скажут: "Не успел в районе и ноги обогреть, а жену уже завом пристроил".

Наплакалась я тогда втихую. Всем говорила, из-за ребенка не могу на работу идти, мужа оправдывала. Терпела, а тут не вытерпела. Взорвалась.

–  Стыдно вам, - говорю, - даже думать так о покойнице. И ничего-то вы не знаете! Я сама ее диплом в руках держала. И муж у нее не такой, чтобы "заочно"... Он честный большевик... - Осеклась, испугалась этого слова.

Горбун тоже быстро оглянулся по сторонам. Сказал шепотом.

–  За Ёсифа Мосеича не скажу, первым сортом мужчина. Что честный, то верно. Так ведь секретарям райкома и положено честными быть.

Уж чего я ему не наговорила, только вижу, мельник мой вовсе не растерялся, а даже как бы обрадовался. Очки снял, ресницами своими густыми хлопает, а в глазах искорки жадные, дескать: "Давай-давай, подсыпай! Перемелется - мука будет!"

–  Чего вы тут ходите? Чего ждете? Чужие могилки считаете... Так вот, знайте... скоро дождетесь. Мы за каждую взыщем...

Сказала, что с языка сорвалось, и пошла. Быстро пошла. Он за мной, вприпрыжку, вперед забегает.

–  Верно, ох как верно... за каждую взыщем... Дождусь!