Мадам Лафарг

Дюма-отец Александр

– Открывайте! – закричал г-н Лафарг.

– Разве вам не сказала г-жа Понтье, что я заболела? Она распорядилась, чтобы у меня ночевала Клементина.

– Отошлите ее, я хочу войти!

– Поймите, мой друг, это невозможно! Я прошу вас, дайте мне как следует отдохнуть, а завтра мы с вами будем объясняться.

В ответ я услышала ругательство, правда, не самое грубое. Сочтя, что наша беседа, хоть и несколько неожиданно, но закончилась и мы квиты, я зарылась в пуховые подушки.

– Мадам, – спустя недолгое время окликнула меня Клементина, – я слышу подозрительный скрежет в замочной скважине. А что, если это воры?

– Оставьте, голубушка. Нельзя же быть такой пугливой!

Однако скрежет не

смолкал, я сообразила, что так мило шутит мой муж и не шевельнулась: замок был очень надежен, и я полагала, что через несколько минут ему наскучит ремесло слесаря.

– Откройте, или я высажу дверь, – закричал он вскоре с нескрываемой яростью.

– Вы не сделаете этого! Прошу вас по-хорошему дать мне спокойно отдохнуть!

– Открывайте, или я все разнесу!

– Вы можете разнести дверь, но в отношении меня, как вы знаете, силу применять бесполезно!

– Я здесь хозяин и хочу войти! Мне нужны не вы, а спальня! Верните мне ее, а сами можете отправляться хоть к черту, если вас это устраивает!

Он грохнул ногой в дверь и грубо выругался, я вздрогнула; возмущение придало мне сил, я соскочила с кровати, распахнула дверь и застыла на пороге, скрестив на груди руки, – я стояла перед ним молча, исполненная гнева. Г-н Лафарг, бледный, с искаженным лицом, с блуждающим взглядом, осыпал меня унизительными ругательствами, хотел схватить, притянуть к себе, но, обессиленный гневом, повалился на постель; я же, раздавленная стыдом и отчаянием, забилась в прихожую и зарыдала, зажимая себе рот руками, чтобы приглушить рыдания; добрая Клементина покрывала поцелуями и слезами мои босые ноги, пытаясь их согреть» [109] .

109

с. 214-216

Так где же правда, спросим еще раз, – в письмах или в воспоминаниях?

Но вот факт, ужасный факт без комментариев. Прошло четыре месяца после описанной сцены, четыре месяца после письма, написанного мадам Гара, когда, казалось, между супругами Лафарг воцарился лад, у меня в квартире ранним утром – я еще не вставал с постели – появился мой родственник вместе с другом семьи, которой я приходился почти что родственником и, уж безусловно, близким другом [110] . Они назвали свои имена, постучавшись в закрытую дверь спальни.

110

Речь идет о Феликсе де Вьолене и его зяте Ипполите Леруа

«Ну и ну, – подумал я, – что им понадобилось так рано? Не иначе хотят пригласить меня на охоту». (Оба они были заядлыми охотниками.)

– Нет, – ответил мне слуга, которого я выслал к ним с вопросом, – они пришли по делу, очень важному и очень срочному.

– Тогда раздвинь шторы и впусти их.

В спальню заглянул день, и мои друзья вошли.

– В каких ты отношениях с его высочеством герцогом Орлеанским? – спросил меня мой более молодой друг.

– Полагаю, в хороших, – ответил я.

– Тебе нужно испрашивать аудиенции для того, чтобы с ним повидаться?

– Нет. Мне достаточно приехать к нему и попросить доложить о себе.

– Тогда вставай и, не теряя ни секунды, поезжай к нему.

– По какому делу?

– Мария Каппель отравила своего мужа.

Я чуть не свалился с кровати.

– Мария Каппель?!

– Отравила своего мужа.

– И что может сделать герцог Орлеанский?

– Он может попросить короля помиловать ее в случае, если ее осудят.

– А если король не помилует?

– Она еще не под арестом, и мы сделаем все возможное, чтобы увезти ее из Франции.

– Да,

промедление смерти подобно, – согласился я и позвал камердинера, который помог мне одеться.

Жил я на улице Риволи [111] , и мне нужно было только пересечь улицу. Было только восемь часов утра, но меня герцог принимал в любое время суток. Я попросил доложить о себе. Герцог немедленно вышел ко мне, не сомневаясь, что я намерен сообщить ему нечто очень важное. Я изложил ему существо моей просьбы. Лицо его омрачилось.

111

В 1838 г. А. Дюма переселился в дом № 22 по улице Риволи, почти напротив Тюильри, в большую, удобную квартиру с балконом на пятом этаже. Уехав во Флоренцию, он поселил в ней Айну Ферран, мать Иды Феррье, на которой только что женился; 16 декабря 1840 Анна Ферран попросила расторгнуть договор, который должен был закончиться в июле 1840 г., из-за того, что квартира очень сырая

– Она еще не арестована? – спросил он.

– Нет еще, ваше высочество.

– Я поеду к королю, подождите меня.

Через пять минут он спустился, сказав твердо:

– Если есть еще время, пусть спасается. Как только ее арестуют, правосудие будет следовать своим путем .

Я поклонился герцогу и поспешил из Тюильри обратно к себе домой.

Мои друзья тут же сели в почтовую карету и отправились в Легландье.

Но приехали они слишком поздно: Мария Каппель находилась под арестом!

16

Мы не останавливаемся на подробностях процесса мадам Лафарг, газеты воспроизвели его во всех деталях. Двадцать шесть лет тому назад этот процесс впечатлил Европу, сегодня к нему вернулись, он вновь заинтересовал Францию.

Суд длился почти месяц, и мадам Лафарг то поднималась вверх по ступеням надежды, то низвергалась вниз в бездны отчаяния. Целый месяц, день за днем, глаза присяжных, судей, журналистов и самые любопытные – глаза публики – пристально следили за выразительным лицом обвиняемой, ловя на нем чувства, которые надрывали ей сердце и от которых оно готово было разбиться. На некоторых судебных заседаниях, словно при пытках, присутствовал врач, чтобы сказать «достаточно», когда подсудимую окончательно покидали силы. После заключения врачей города Тюля общественность поверила в спасение мадам Лафарг, после заключения господина Орфила поняла, что та погибла, после заключения г-на Распая осталась в недоумении [112] .

112

См. «Обвинение в отравлении мышьяком, докладная записка для подачи апелляции в кассационный суд по делу дамы Марии Каппель, вдовы Лафарг, о недействительности химической экспертизы», написанная Ф. В. Распаем и «Ответ на записку г-на Распая относительно процесса в Тюле» господ Орфила, Бюсси и Оливье (из Анже), Париж, Бешежён и Лабе, 1840, опубликовано в «Эскулапе»

На протяжении всего времени, пока длился суд, Мария Каппель жила под наблюдением двух врачей. Она ничего не могла есть, кроме бульона, приправленного травами, не могла спать – ее ночи проходили в лихорадочном бдении. Она выходила из нервного кризиса, и тут же с новой силой у нее начинался другой. Успокаивали ее кровопускания и частые ванны, успокаивали и ослабляли. У нее не хватало сил даже на работу с адвокатами.

Мадам Лафарг предоставили комнату дочери тюремщика. У этой бедной девушки, звали ее Марьетт, был ребенок, и вот уже десять лет она не покладая рук работала, обеспечивая его нужды.