M/F
Шрифт:
— Тише, вы что, не видите, я смотрю!
Фильм начался с грудастых платиновых блондинок в купальных костюмах тридцатых годов, пьющих коктейли на пляже в Вайкики на фоне Алмазной головы.
— Гонолулу, — сказала Катерина.
— Да, Китти Ки, солнышко. Оттуда ты прилетела прямиком в Окленд, а потом в Крайстчерч, где мы и встретились. Удивительное совпадение!
— Какое совпадение? — спросил я.
— Да тише вы, я же прошу!
Вскоре фильм перешел на нью-йоркский шик и остроумие: элегантные белолицые дамы в костюмах с подкладными плечами искрометно острили в беседах с
Я сказал:
— Слушай, мясо почти готово. Ты до конца будешь смотреть этот ужас?
— Не ужас, а утонченную вещь. Я здесь поем, у себя на коленях.
— Ааа-арх.
В этом узком доме на четыре этажа столовой не было. Я накрыл стол на кухне, не забыв про вино, и достал мясо из газовой духовки. Переложил скворчащий кусок, истекающий жирным соком, на огромное блюдо с синим узором в китайском стиле, заточил тупой нож для разделки мяса подходящим стальным бруском и крикнул, что еда на столе. В кухню вошла мисс Эммет. Попросила отрезать несколько кусочков для Катерины и сделать пару больших сандвичей.
— А оно не жестковато? — сказала она. — Китти Ки, бедняжке, пришлось удалить сразу несколько зубов. Ей поставили так называемый мост. Бедная девочка. Теперь может есть только мягкую пищу.
Она отнесла сандвичи Катерине, прилипшей к телику, потом вернулась на кухню, уселась за стол и принялась сокрушаться о жесткости мяса уже от собственного лица.
— Скажи спасибо, мой мальчик, что у тебя свои зубы, ну, если они у тебя свои. Я свой последний оставила в Крайстчерче. А вставные челюсти как-то не держатся. Верхняя все время падает. В аптеках можно купить специальный клей, называется «Дентисимент», но я его вечно съедаю. Очень жесткое, правда?
Мясо было не таким уж и жестким. Я вгрызался в него с остервенением, щедро поливая свои куски горчицей с хреном. Я пытался съесть всех и таким образом убрать их с дороги: отца, Лльва, Китти Ки, себя самого.
— Пожалуй, я больше не буду, радость моя, хотя ты приготовил прекрасно. Заварю себе чаю.
— Вино, кстати, некрепленое.
— Крепкое, правда? Хотя и хорошее, очень даже. Может быть, я от него засну. А то в последнее время я плохо сплю.
— А вы вообще хоть иногда обедаете нормально?
— Ну, ты же знаешь, как это бывает, мой мальчик. Если негде нормально поесть, так и обходишься просто закусками. Перекусишь по-быстрому, и нормально. Мне, знаешь ли, не понравилась мысль превратить одну спальню в столовую. В конце концов, спальня есть спальня.
— А почему вы не выбрали дом побольше?
— Ну, этот вроде как наше семейное достояние. Его купил мой кузен. Специально,
Я смотрел на нее открыв рот.
— Это очень дурные манеры: открыть рот за столом и показывать, что ты ешь. Меня, моя радость, от этого прямо воротит.
— Ваш кузен?
— Он служил в министерстве по делам колоний, был не очень высокого чина, но получил рыцарский титул, когда вышел в отставку. Думал, арендная плата станет хорошей прибавкой к пенсии. Джим Мьюравей. С печенью у него стало совсем-совсем плохо.
— Сэр Джеймс…
— Да, верно. Но откуда ты знаешь?
— Боже правый, это ведь именно он… Что здесь, в этом доме? Что там, наверху?
— Только спальни.
— Но, черт возьми, это же тот самый дом, здесь должны быть…
— Доедай, солнышко.
Я вскочил на ноги, обжигая лодыжки о еще не остывшую духовку. В руке у меня был ключ.
— Это ключ не от этого дома, — сказала мисс Эммет. — Здесь стоит американский замок, автоматический. Честное слово, Майлс, иногда ты меня пугаешь. Как будто ты не в себе. Хотя, наверное, не стоило этого говорить, памятуя о твоем бедном отце. Я хотела сказать, это ведь не музей, верно? У меня есть, конечно, какие-то украшения для дома, но это не то, на что люди приходят смотреть. А теперь сядь, пожалуйста, и доешь что не доел.
Я застонал и уселся на место. Налил еще вина нам обоим. До этой минуты я не осмеливался даже помыслить о своем страхе, что работы Сиба Легеру, преданные забвению, распались на первоначальные физические элементы и отправились в мусоросжигатель или в морскую пучину, как и все остальные детриты этого мира. Вино укрепило мой голос, и я спросил:
— Когда вы въехали в этот дом, было здесь что-нибудь?
— Ничего, моя радость, кроме пауков. Огромных тропических пауков. Помню, одна паучиха несла на спине свои яйца. В саду, разумеется, есть сарай. Туда, как я понимаю, свалили весь старый хлам, который раньше был в доме.
Она раскраснелась от вина и даже пропела, сбиваясь, пару тактов из «Будешь ты летней моей королевой».
— Какой именно старый хлам?
— Там закрыто, но можешь в окно заглянуть, если что-нибудь разглядишь сквозь паутину. Хлам самый обыкновенный, просто старые вещи. Не понимаю, зачем хранить всякий мусор, пусть даже в саду. По сути, сад — это тоже часть дома; когда дом сдается, за сад тоже платят, только кусты вокруг так разрослись, что сарая в общем-то и не видно. Красная смородина, лавр. И еще сорняки. С глаз долой, из сердца вон. Боже, какое же крепкое это вино. А теперь ты куда собрался?
— Посмотреть на этот сарай.
Она пьяно расхохоталась.
— Как всегда, сделаешь все по-своему. Темно уже. Ты все равно ничего не увидишь. И внутрь не войдешь. Вот как ты войдешь?
Я потряс у нее перед носом ключом.
— Он подойдет. Обязательно подойдет. У вас есть фонарик? Лампа? Свеча?
— Ладно, пусть будет по-твоему. Свечи в серванте. Только пожар не устрой, хорошо?
Я открыл сервант и нашел пакетик изюма, две пустые бутылочки из-под соуса, пачку сахарной глазури, трубочку драже и бумажный пакет со свечами.