Лжедмитрий I

Тумасов Борис Евгеньевич

Фомка, красный как вареный рак, растерянно улыбался, Константин смущенно смотрел на отца.

— Так вот вы где, такие-сякие! А я вас в Москве искал. Ты с чего же это утек? Боярышню скрасть хотел, да не удалось, так стыдно стало, а? Бить тебя мало!

— Прости, батюшка… А только не от стыда ушел я… — проговорил несколько оправившийся от смущения Константин.

— С чего же?

— С горя.

— С горя?! Вона!

— Верно говорю. Люба мне Пелагея Парамоновна,

а ты ее за брата просватал.

— Вот что… Гм… Стало быть, ошибся я, не за того сватал. А ты что же, дурень, не сказал мне?

— Мог ли я!

— Лучше скрасть было?

— Пожалуй, лучше.

— Может, и твоя правда… Ну, а братик твой тю-тю!

— Как так?

— Убег в иноки постригаться — мать весточку прислала с князем Алексеем Фомичом.

— Вот как! Значит, теперь ему уже не жениться на Пелагеюшке? — воскликнул молодой человек радостно.

— Эк, обрадовался! Захочу ли я сватать девицу за такого озорника, — добродушно ухмыляясь, заметил отец.

— Прости, батюшка!

— То-то, прости! Да уж что с тобой делать! Надо простить, — ответил старик и расцеловался с сыном.

— Положи и для меня гнев свой на милость, боярин, — промолвил все время молчавший Фомка.

— Простил его, так тебя и подавно, — сказал Двудесятин и на радости расцеловался и с холопом. — А вы, что ж это, тоже наутек было? — спросил потом он и нахмурился.

— Гм… Да… — смотря под ноги коня, ответил Константин.

— Вот за это тебя, вражий сын, проучить следовало бы! — внезапно раздражаясь, воскликнул старик. — Скверно то, что изменил царю нашему, а все ж, коли взялся за гуж, не скажи, что не дюж, бежать не годится… Нешто Двудесятины когда-нибудь от ворогов бегивали? А? Бегивали?

— Все бежали…

— Мало что все! Все бы с ума спятили, и ты тоже?

— Один в поле не воин…

— Мели, Емеля! Хотелось бы мне тебя теперь за волосья оттаскать, ну да уж простил, так делать нечего. Что ж теперь вы делать будете? Опять к расстриге?

— Нет, зачем же теперь?! — воскликнули в один голос Фомка и Константин и сорвали белые плащи.

— Теперь мы послужим царю нашему Борису Федоровичу, — сказал молодой боярин.

— Давно бы так. Пока что задайте жара тому жирному пану, который тамотка трясется на хромоногом конишке, а я себе тоже кого-нибудь поищу. Ну а вернемся в стан, потолкуем с Парамоном Парамоновичем — может, он и не прочь будет сосватать за тебя свою Пелагею, — проговорил старик, лукаво ухмыляясь.

Константин просиял.

— Ну, с Богом! — добавил Лазарь Павлович.

И они разъехались.

Молодой боярин и холоп его быстро нагнали поляка,

раненая лошадь которого едва плелась, хотя он не только подстегивал ее, но колол ей концом сабли шею.

Фомка первый подскакал к нему.

— Сдавайся, что ли, пан! — крикнул он ляху.

Пан, жирный, как боров, посмотрел на холопа совершенно безумными от страха, вытаращенными глазами и не отвечал. Нижняя челюсть его так и прыгала.

— Сдавайся, что ль? — повторил Фомка и занес саблю.

Пан весь съежился, неистово вскрикнул и вдруг ткнулся лицом в гриву коня.

— Что, прикончил его? — спросил Константин Лазаревич.

— Пальцем не тронул. Это он, должно, с испуга, — ответил Фомка и тронул пана за плечо. — Слезай, что ли?

Лях качнулся от толчка, но не поднял головы.

— Ей-ей, зарублю! — раздраженно крикнул холоп.

Пан не шевельнулся.

— Чудной лях! — заметил боярин.

— Точно что. Ну вот сейчас ответит, — промолвил Фомка и, ухмыляясь, полоснул слегка саблей по руке поляка.

Поляк остался неподвижен, и кровь из раны не выступила.

— Да ведь он, никак, померши! — воскликнул, увидя это, боярин.

Фомка молча повернул к себе лицом голову пана, на него взглянули выпученные стеклянные глаза мертвеца.

— Так и есть! Это он со страха, должно быть… Этакий-то боров! Дрянь человек!

И холоп грубо ткнул труп в бок.

Этот пан, умерший от страха, был «лев» Чевашевский.

Парамон Парамонович несказанно удивился, когда старый Двудесятин подвел к нему во время отдыха в стане после битвы Константина.

— Узнаешь?

— Как не узнать! Так вот он где объявился. И не грех тебе было хотеть дочку у меня скрасть? — покачивая головой, промолвил Чванный.

— Пойдем-ка, Парамон Парамоныч, малость пошептаться, — сказал Лазарь Павлович, отводя Парамона Парамоновича в сторону.

Они говорили не долго. Говорил, впрочем, больше один Двудесятин, а Чванный кивал головой и повторял:

— Ну, что ж! Ладно. Все равно… Я рад, рад.

После этого разговора Лазарь Павлович с некоторою торжественностью сказал сыну:

— Ну, сынок, сосватал я тебе невесту… Вот тесть твой будущий…

Константин хотел броситься к отцу на шею.

— Постой! — остановил его тот. — Дай досказать… Сегодня с вестью о победе да погибели расстриги гонец поедет к царю, так и ты с ним в Москву отправляйся: мать жалится, что скучно ей одной, так вот я тебя к ней и пошлю… Ну, и Манефе Захаровне поклон передай да о сватовстве скажи, а потом… Фу-ты! Постой! Дай досказать! Да ну же, ну!