Лютер
Шрифт:
И «Резолюции», и письмо к папе он вручил Штаупицу с просьбой переправить их в Рим. Снова Штаупиц! Человек, подаривший ему душевный покой и в то же время никогда не грозивший ему отлучением от Церкви. Человек, чьи собственные богословские представления оставались достаточно зыбкими, чтобы поддерживать Лютера и при этом ни разу не усомниться в верности своего ученика римско-католической Церкви. Вручая Штаупицу «Резолюции» вместе с сопроводительным письмом, Лютер счел полезным добавить к этому еще одно объяснение в виде пространного письма. Из него нам становится ясно, насколько серьезно он в это время оценивал весь свой предшествующий опыт. Он действительно подошел к решающему повороту в своей судьбе и теперь, окидывая взглядом минувшее, силился еще раз переосмыслить его, чтобы суметь донести его суть до остальных. Строго говоря, ничего нового из этого письма мы не узнаем, как ничего
Но борьба в его душе все еще продолжалась, он все еще взвешивал все за и против. И потому, едва вручив посланцу свое смелое письмо к папе, он не откладывая принялся сочинять весьма осторожный текст под названием «Значение отлучения». В основу этого труда легла мысль о том, что человек, падший жертвой несправедливого отлучения, продолжает принадлежать Церкви. Из чего следует, что в 1517 году Мартин Лютер сильнее, чем когда бы то ни было, желал оставаться верным сыном католической Церкви.
Как и следовало ожидать, в Риме «Резолюции» Лютера произвели скорее отрицательное, нежели положительное впечатление. Папа поручил компетентным инстанциям разобраться с этим делом. Брата Мартина вызвали для объяснений в Рим и заказали монаху-доминиканцу Сильвестру Маццолини, по прозвищу Приерий, преподававшему в Ватикане, подготовить отчет по рассматриваемому вопросу. 7 апреля Лютер получил и вызов в Рим, и отзыв доминиканца, составленный в самых суровых выражениях. Почувствовав реальную опасность, он стал думать о защите. Справедливо рассчитав, что более надежной поддержки, чем помощь светской власти, ему не найти, он направил записку курфюрсту Фридриху, который в это время находился на заседании рейхстага в Аугсбурге.
Рейхстаг являл собой весьма широкое собрание, в котором участвовали все князья империи и представители городов, обсуждавшие дела общенационального масштаба. Опасаясь за свою свободу, Лютер обратился к Фридриху с просьбой оказать ему содействие и добиться, чтобы его допрашивали не в Риме, а на территории Германии. Курфюрст с готовностью исполнил эту просьбу, и в Риме ее приняли благосклонно. Ответственным за организацию процесса в Германии назначили папского легата кардинала Каетано, присутствовавшего на рейхстаге.
Это был человек, вполне достойный возложенной на него миссии. Фома де Вио, по прозвищу Каетано (он был родом из Гаэты), считался одним из выдающихся мыслителей своего времени. Вступив в орден доминиканцев, он преподавал в Падуанском университете, пока в 1508 году не занял пост главы своего ордена. Кардинальский сан и звание легата он получил незадолго до своего появления в Аугсбурге. Каетано придерживался философских взглядов, которые вполне могли привлечь к нему симпатии Лютера. Придавая Откровению гораздо большее значение, нежели доводам разума, он учил, что в вопросах веры философия бесполезна. В отношениях с окружающими он проявлял себя человеком сдержанным, терпеливым и дружелюбным. Внимательно изучив толстую папку с делом Лютера, он пришел к выводу, что из всех выдвинутых последним тезисов только два находятся в противоречии с католической верой, но эти два заслуживают звания еретических: во-первых, тезис об отрицании заслуг Христа, служащих основанием для отпущения грехов и получения индульгенции, а во-вторых, тезис о том, что вера действенна без добрых дел.
Допрашивать Лютера он начал 12 октября и первым делом убедился, что приписываемые последнему тезисы действительно принадлежат его перу. Затем он предложил ему отречься от своих взглядов, но это предложение не встретило отклика: брат Мартин подошел к этапу окончательного формирования своих убеждений, которые ему предстояло пронести через всю жизнь. В то же время он с настойчивостью подчеркивал, что остается покорным сыном Церкви. «Я стою перед вами, — в первый же день заявил он легату, — как смиренный и послушный сын Святой Христианской Церкви; я готов безропотно выслушать все, в чем меня обвиняют, и, если выяснится, что я ошибаюсь, с радостью принять истинное учение». Начало казалось вполне конструктивным, и Каетано решил даже, что легко одержит над строптивцем верх. Однако, как рассказывает сам Лютер, «каждый поднятый вопрос приводил все к новым противоречиям, так что нам не удалось добиться согласия почти ни по одному пункту».
На втором допросе
В дальнейшем инициативу взял в свои руки Лютер. Он направил кардиналу пространное послание, в котором просил прощения за свое поведение и заявлял, что больше вообще не будет говорить об индульгенциях. Заканчивалось письмо признанием, что, несмотря на его горячее желание отречься от высказанных ранее мыслей, он все-таки никак не может согласиться с тем, что сформулированные кардиналом догматы являются истинным выражением учения Церкви. Как видим, он по-прежнему метался между одними и теми же полюсами: желанием и рассудком. В конце концов он обратился непосредственно к папе, чей авторитет столь решительно отвергал всего несколькими днями раньше. Затем, 20 октября, он тайно скрылся из Аугсбурга, оставив Каетано записку, в которой просил легата «милостиво признать» его «полную покорность» и «доложить о ней Святому Отцу нашему папе».
Мартин Лютер вернулся в Виттенберг в состоянии сильнейшей тревоги. Он понятия не имел, насколько серьезна угрожающая ему опасность. К счастью, он пользовался надежной защитой курфюрста, настолько надежной, что Фридрих, получив письмо от папского легата с просьбой выслать назад беглеца, никак на него не отреагировал. Лютер принялся за работу. По горячим следам своих допросов в Аугсбурге он написал труд под названием «Акты». Но простое изложение фактов его совершенно не устраивало, его жег полемический задор, к тому же он все-таки чувствовал потребность оправдаться. Вскоре он уже писал Линку: «Посылаю вам свои «Акты». Они получились гораздо острее, чем мог предположить легат, но меня сейчас волнуют вещи куда более важные. Понятия не имею, откуда у меня берутся все эти идеи. Господа из Рима уверены, что дело близится к завершению, я же думаю, что оно еще даже не начиналось».
Что это за новые идеи, о которых он говорит? Об этом можно догадаться исходя из того, о чем он в это время писал и чем занимался. Разумеется, речь шла о стратегии борьбы против папской власти. И не о временной, преходящей власти, но о власти духовной, ключевой. До сих пор он старался низвести авторитет папы в области учения в той мере, в какой официальное богословие противостояло его собственной теории, запрещая ему открыто исповедовать милые его сердцу взгляды. Папа (а вместе с ним и учение, от имени которого он выступал), по мнению Лютера, ошибался всего в одном пункте, правда весьма важном, а именно в вопросе благодати и дел. Лютер просил у него немногого: уступить именно в этом пункте, то есть признать, что доктор Мартин Лютер совершенно прав, а Церковь до сих пор просто не имела по этому поводу ясно выраженного и четко сформулированного учения.
Если бы Святой Отец пошел на эту сделку! Ведь это было в его власти! Как прекрасно все устроилось бы! Он, Мартин, раз и навсегда избавился бы от своих кошмаров, а Церковь навсегда избавилась бы от оппозиции в лице Лютера. Между тем оппозиция набирала обороты. Она уже захватила Виттенберг, она склонила на свою сторону курфюрста Саксонского и все его окружение, она уверенно подминала под себя весь орден августинцев во главе с викарием монастырей строгого устава. Недалек час, когда она распространится по всей Германии, вначале сманив к себе светскую, а затем и духовную власть. Берегись, Рим! Неужели тебе еще не ясно, сколь высоки ставки в этой игре? Нет, в Риме его не слышали. В Риме слишком хорошо понимали, что уступка, какой бы ничтожной она ни казалась, способна перевернуть все учение с ног на голову. Оставьте брата Мартина в лоне Церкви, казалось, призывал он, и вся Германия останется вам покорной. Он и в самом деле начинал уже ощущать свое величие и свою роль в жизни германского народа. Разве уже сейчас курфюрст Саксонский не готов безоглядно поддерживать его? Разве сам император не выдал ему пропуск, чтобы спасти его от тюрьмы?