Лютер
Шрифт:
— Меня зовут Джироламо Алеандр, — произнес он, выдержав паузу и как следует рассмотрев этого монаха. — Я представляю здесь его высокопреосвященство кардинала Каэтана, который примет вас завтра вечером в резиденции епископа.
Фон Штаупиц вежливо склонил голову.
— Для меня большая честь наконец познакомиться с вами, ваша милость. Ваша слава значительно раньше вас достигла Аугсбурга. Насколько мне известно, вы теперь руководите прославленной библиотекой Святейшего Отца?
Алеандр ответил на тираду главного викария скупым кивком головы. Он был поражен
— Его высокопреосвященство попросил меня подготовить доктора Мартинуса Лютера к завтрашнему допросу, — объявил он без всяких предисловий и скупым жестом указал на деревянную скамью, где Мартину и фон Штаупицу надлежало занять место. Сам же он выбрал для себя высокое, украшенное резьбой кресло.
Еще некоторое время прошло в полном молчании, и наконец Мартин почувствовал, что не может больше сдерживаться. Папский посланник казался ему таким самоуверенным и величественным, что он почувствовал себя по сравнению с ним желторотым юнцом, хотя разница в летах между ними была совсем невелика.
— Я никогда не имел намерения высказывать что-либо, порочащее честь и достоинство Святейшего Отца! — воскликнул Мартин. — И конечно же я не намеревался вызвать каких-либо споров!
Алеандр неопределенно улыбнулся.
— Разумеется, нет, добрый брат мой! Вы ведь, как мне кажется, разумный человек. Поскольку это так и поскольку все мы здесь для того, чтобы устранить всяческие недоразумения, будет вполне достаточно, если вы постараетесь соблюсти несколько простых правил протокола. А потом вы будете свободны и сможете отправиться к себе в… в… — Он запнулся и растерянно потер лоб.
— В Виттенберг, ваша милость, — подчеркнуто деловым тоном сказал фон Штаупиц. — Брат Мартинус — один из крупнейших ученых империи и преподает в Виттенбергском университете.
Алеандр шумно втянул воздух, и от этого новая волна боли ударила в виски. Подсказка задела его. Когда голова не болела, память его работала четко, как часовой механизм. К тому же он терпеть не мог, когда незнакомые люди или подчиненные его поправляли. Его болезненное отношение ко всяческим подсказкам и поправкам с годами усилилось, и особенно за время его жизни в Ватикане. И кардинал Каэтан, и сам Святейший Отец любили потешаться над этой его слабостью. Но если высочайшие сановники христианского мира не утруждали себя смирением, то почему он должен быть лучше них? Чуть скривившись, Алеандр объявил:
— Ну хорошо, господа! Через несколько дней вы сможете отправиться в Виттенберг. Однако вернемся к протоколу! Представ перед кардиналом, вы падете ниц, брат Мартинус, лицом вниз. Мой господин повелит вам подняться. Тогда вы встанете на колени возле его стула и простоите так в течение всего допроса. Вы поняли меня?
Мартин покраснел. Он посмотрел на посланца кардинала, и во взгляде его не было покорности. Когда взгляды мужчин встретились, Мартин вздрогнул, словно его пронзила молния. В тот же момент он
Мартин встал. Он видел, как Алеандр положил руки на подлокотники своего кресла.
— Если Церковь найдет изъян хотя бы в одном пункте моих рассуждений, я беспрекословно подчинюсь, — сказал он. — Но я уверен в том, что ни кардинал, ни папа Лев ни в чем не смогут меня упрекнуть, как только я изложу им свою позицию!
Алеандр судорожно сглотнул и в крайнем возбуждении взглянул на фон Штаупица, но тот безучастно опустил голову.
— Вы меня неправильно поняли, брат Мартинус, — наконец произнес Алеандр тоном, не терпящим возражений. — Не будет никакой дискуссии. И никаких дебатов. Или вы, может быть, вообразили, что его высокопреосвященство будет спорить о Библии с ничтожным нищенствующим монахом? — Он холодно улыбнулся. — Нет, друг мой! Вам позволено произнести только одно слово, и слово это — revoco. Я отрекаюсь. Вот и всё.
— Я прибыл в Аугсбург, чтобы обратить внимание Папы на те злоупотребления, которые направлены против верующих. Вы должны понять, что я критикую продавцов индульгенций…
Алеандр вскочил так быстро, что кресло его с грохотом опрокинулось на каменный пол. Уголки рта его дрожали, когда он оперся локтями о стол и, как ящерица, пополз на них в сторону Мартина, все больше наклоняясь вперед.
— Попридержите язык, если вы им еще дорожите! — проговорил он. — Пока только Папа вправе решать, что христианам полезно, а что — вредно.
Между тем фон Штаупиц тоже поднялся со своего места. Темперамент Мартина был ему хорошо знаком, и он почти не сомневался, что в голове его ученика зреет весьма резкий ответ. Но допустить этого было нельзя. Кто его знает, что у этого римского посланника на уме, в любом случае осторожность не помешает. Поэтому он сурово посмотрел Мартину в глаза, давая понять, что ему следует остановиться.
Мартин понял своего наставника мгновенно. Со вздохом смирения он низко склонился перед папским легатом и сделал шаг назад. Он нисколько не удивился тому, что в глубоких черных глазах Алеандра не было и тени триумфа. Представитель кардинала высказал именно то, что ему было поручено. Он исполнил свое предназначение, но то, что творилось у него в душе, было сокрыто за семью печатями.
— Брат Мартинус, — послышался голос римлянина, когда Мартин уже был в дверях. Он обернулся, не веря своим ушам. — Да, ваша милость?
— Если вы не возражаете, я распоряжусь приготовить для вас ванну и горячую еду. — Алеандр взял кубок с отваром, который уже почти остыл. — Вы ведь после долгой дороги и, наверное, умираете с голоду.
— Сын мой, я знаю, твое искреннее стремление — быть верным слугой Господа нашего Иисуса Христа и его Церкви!