Лютер
Шрифт:
— А теперь представьте себе, друзья мои, что будет, если не только рука, а все тело ваше будет гореть в огне! — крикнул Тетцель в толпу. — И не одну бессонную ночь, не три дня, не неделю, а вечно. И не будет рядом никого, кто охладит ваши раны и перевяжет их, кто утишит ваши муки.
Он размахнулся и швырнул факел в подготовленную кучу хвороста и соломы. Костер тут же вспыхнул ярким пламенем, так что стоявшие рядом едва успели отскочить в сторону. На повозке шерстянщика Ханна прижала голову девочки к своим коленям. Глаза ее были полны ужаса — и восторга.
— Как нам избежать того, чтобы
Он театрально поднял обе руки, так что его тело стало напоминать крест. При этом он не спускал глаз с горящего костра. Когда пламя с треском поднялось вверх и на ступени церкви посыпались снопы искр, барабанщик дернул за веревку, и перед глазами толпы развернулось огромное полотнище. Люди с любопытством вытягивали шеи. В переменчивом трепетании огня им удалось различить изображения мужчины, женщины и ребенка с поднятыми вверх руками и искаженными от мук лицами — все они горели в адском пламени.
Отовсюду раздались крики ужаса, захлопывались ставни; некоторые зрители, рыдая, протискивались сквозь толпу и убегали подальше от этого места. Другие же горестно воздевали руки и с мольбой смотрели на человека на козлах, чье лицо полно было понимания и сочувствия.
— Не отчаивайтесь, друзья мои! — вновь загремел над площадью голос Тетцеля. — Сегодня Святейший Отец, папа Лев X, шлет вам свидетельство своего бесконечного добросердечия. Посылает подарок, который спасет вас от этого огня. Особое отпущение грехов, которое не только даст вам спасение, но и позволит принять участие в возведении собора Святого Петра в Риме.
— Ну и как его получить? — раздался возглас из толпы.
Все головы невольно повернулись на этот голос, туда, где у колодца стояла кучка молодежи.
Тетцель наклонился, словно только и ждал этого вопроса. Он достал из сундука свиток пергамента и поднял его над головой.
— Вы покупаете вот такой документ, он называется индульгенция, и тогда вам не страшен огонь чистилища! Посмотрите вот сюда, на этот красный крестик с гербом Папы! Видите? Он сияет, как пламя, которое только что сожгло мне руку. Да нет, что я говорю, он сияет гораздо ярче. Как утренняя звезда!
Раздался грохот барабана. Тетцель с улыбкой ждал, когда вновь воцарится тишина, и заговорил снова:
— Теперь вы знаете, что нужно делать, чтобы спасти себя, спасти ваших жен и детей. Но я вижу по вашим лицам, что вас еще что-то тревожит. Вы спрашиваете себя, как можно спокойно наслаждаться небесным блаженством, когда души умерших родственников горят в огне. Души ваших матерей и отцов, уже отошедших в мир иной! Разве вы не слышите их голоса, молящие вас о том, чтобы вы выкупили их оттуда?
Взяв еще один факел, он соскочил с повозки, приблизился к толпе зрителей и тут же дружески заговорил с теми, на кого ему указал старый монах. Хозяйка мыловарни растерянно опустила глаза, рыцарь, нахмурившись, пожимал плечами. Но вот они оба отвязали от пояса кошельки и пошли следом за Тетцелем по ступеням церкви, словно овцы, наконец-то нашедшие своего пастуха. Внутренне ликуя, Тетцель потряс в воздухе индульгенцией.
— Присоединяйтесь к нам, друзья! Перед алтарем вы увидите медный ящичек. Он стоит прямо перед статуей Девы
Поднялся оживленный гомон. Краешком глаза Тетцель видел, как мать увечной девочки, прикрыв голову шерстяной накидкой, спустилась с повозки. Девочка протянула ей руку. Явно тронутый судьбой бедняжки, Тетцель сбежал по ступенькам вниз. В глазах его блестели слезы, когда он неожиданно оказался перед испуганной женщиной. В свете его факела казалось, что вокруг головы Ханны мерцает серебристый ореол.
— Я видел тебя и твое увечное дитя, — тихо, с отеческой добротой произнес Тетцель. — И надеюсь, мои слова помогли тебе.
— Но… господин…
— Позаботься о том, чтобы Сатана пощадил твою дочь и чтобы она смогла прийти к Иисусу, когда настанет ее час. Помни: как только в ящике монеты зазвенят, душа избавлена от адского огня!
Он, торжествуя, отвернулся от нее и вновь взбежал по ступеням. Ханна и Грета стояли как оглушенные, но потом их подхватила толпа, которая неудержимо устремилась вперед, чтобы последовать призыву монаха. Снова зазвучал барабан, затрезвонили церковные колокола. В ушах Ханны стоял безостановочный звон монет, ударяющихся одна о другую. Пфенниги, дукаты… И толпа понесла их с Гретой дальше.
ГЛАВА 10
Мартина рассердили и раздосадовали слухи о происходящем в Ютербоге. Причем его смущало не то обстоятельство, что виттенбергцы устремились через границу послушать проповеди Тетцеля, а то, что горожане были твердо уверены, будто покупка индульгенции освобождает их от необходимости раскаяться и измениться к лучшему. Неужели они так плохо усвоили его поучения? Теперь, когда он совершал таинство исповеди в городской церкви, мужчины и женщины зачастую даже не дожидались, когда он отпустит им грехи. Они совали ему под нос индульгенцию и с гордой улыбкой говорили, что за свои деньги освободились от грехов. А если он отказывался отпускать им грехи, то они настаивали на своем праве и говорили, что заплатили за свои грехи заранее, грозя пойти с этой индульгенцией к другому священнику.
Однажды, когда Мартин направлялся к воротам Эльстертор, чтобы встретиться там с братом Ульрихом и другими монахами, возле монастырской стены ему повстречалась Ханна. Он понял, что она караулила здесь именно его.
— Я давненько уже не видел тебя в церкви, Ханна, — приветливо сказал Мартин, когда она с ним поздоровалась. — Как поживает малышка Грета?
— Мы были в Ютербоге, у проповедника Тетцеля! — Ханна секунду постояла в нерешительности, а потом достала откуда-то из-за пазухи сложенный кусок пергамента. Она благоговейно держала его кончиками пальцев. Немного помедлив, она передала пергамент своему священнику. — Я купила это для Греты, отец Мартинус. Этот Тетцель говорил так словно он святой. Я не могла ему противиться, я поняла, что надо делать так, как он говорит. Это было… — Она запнулась, подыскивая нужные слова. — Ну прямо как во сне! Да, мне казалось, что я сплю. Колокола… музыка… И потом у брата Тетцеля такой голос! — Ханна зябко повела плечами и выжидающе посмотрела на Мартина, который углубился в чтение индульгенции.