Люди Солнца

Шервуд Том

«Бэнсон в беде!» Я брошу всё золото, надо будет – подниму и вооружу всех плимутских убийц, воров, нищих! Я буду резать глотки высокомерным, чванливым сэрам, посмевшим протянуть к жизни Бэнсона свои холёные пальцы. Я буду до затылков разрубать их сытые надменные рыла. А если король Георг пошлёт к ним на помощь войска, я вырежу до последнего солдата эти войска, так что их красные мундиры повторно окрасятся красным – их собственной кровью. И, если сам после этого уцелею, то приеду и спрошу и с Георга.

Только

чтобы дать отдохнуть лошадям, мы останавливались в нужное время, но и тогда не делали привалов, а, спрыгнув с сёдел, шли неторопливо пешком – это и был отдых. Шли, потому что каждый шаг приближал нас к Плимуту. Бэнсон в беде! И, когда лошади достаточно остывали, мы снова понимались в сёдла и продолжали этот дикий марш – молчаливый и яростный.

И вот наконец стали встречаться отдалённые пригородные фермы.

– Робин! – крикнул я, поравнявшись с бывшим бойцом Вайера. – Подгадай так, чтобы в Плимут прибыть ночью!

Он взглянул на меня с удивлением, – «иначе и быть не может», – и кивнул.

Действительно, можно было и не говорить. В Плимут въехали перед полуночью, так, что нас мало кто видел, и так, что времени отдохнуть оставалось изрядно.

Робин не доехал двух шагов до ворот, а створка как будто сама собой стремительно распахнулась. Один за другим семь силуэтов вонзились в чёрное пространство двора, и ворота стремительно и без стука закрылись. Какие-то фигуры передвигались в темноте, уверенно и безшумно. Мы спешились, и у нас тут же взяли поводья. Свет свечи в глубине дома пометил нам входной проём. Мы вошли в коридор, из него в комнату.

Плотно занавешенное окно. Четыре яркие лампы. Жарко горящий в камине огонь. Человек, стоящий у камина, вежливо поклонился. Мы поклонились в ответ, прошли. Сняли плащи, куртки, повесили на устало проскрипевшую вешалку. Человек поднял кувшин и, поливая над тазом, помог нам вымыть руки. Вошёл Робин, и с ним вошли ещё четверо. В комнате стало ощутимо тесно.

– К столу, пожалуйста, – сказал кто-то, и мы расселись вокруг совершенно закрытого блюдами стола.

– Лошадей покормим через полчаса, пусть остынут, – сказал Робин. – Еда им уже готова.

Один из людей подошёл к стоящей возле двери бочке, снял крышку. В комнату ударил сытный хлебный запах.

– Овёс запарили, – сказал я, вспомнив Носатого и конюшню.

– Совершенно верно. И вода слегка подогрета, – и человек указал на вторую бочку.

– Точно время высчитали, – кивнул я. – Похвально.

– Чего считать-то, – махнул рукой Робин. – Время в пути известно. Сегодня истёк последний день. А возвратиться в дом можно лишь между волком и собакой, это тоже известно. Отсюда – и ужин. Прошу пробовать.

– Благослови, Боже, – перекрестился Ярослав, и с ним размашисто перекрестились его четверо.

– Русские, – пояснил брошенным взглядам

Робин.

– Ты и до России домчался?

Кто-то засмеялся. Ярослав перевёл своим, и они тоже негромко рассмеялись.

– Ну что же, – сказал я и протянул руку.

Взял горячую курицу, разломил и вцепился зубами в белое мясо. Тогда и все остальные протянули руки, и жареные курицы заплавали над столом. Робин кивнул вбок, и оттуда выступил человек и заговорил:

– Бэнсон в арестантской в казарме. Виселица готова. Но казнь отложена до возвращения посыльного Дюка. Он и друг Бэнсона, Стэнток, поехали в Бристоль к Тому Шервуду. – Я перестал жевать. – Там Стэнток должен написать письмо, извещающее, что он в безопасности. Тогда посыльный привезёт письмо Дюку, тот покажет его Бэнсону, и Бэнсон признается в убийстве некоего сэра Монтгомери. И, ничего не сообщив прокурору о кровавых тайнах Дюка, взойдёт на эшафот. Казнь будет совершаться на плацу возле казарм, в оцеплении гарнизоном. Этот Дюк крайне осторожен, и в городе казнь совершать не позволил. С Бэнсоном я говорил лично.

– Как он? – быстро спросил я.

– В отличной форме. Прекрасное содержание. К смерти готов.

– А как ты пробрался? – спросил у него Робин.

– Заплатили портовым мальчишкам. Они наловили десятков пять крыс. Ночью этих крыс мы выпустили в казармы. Утром начальник гарнизона, майор Пошоттер попросил у магистрата прислать морильщика крыс. Я и пришёл, и на законнейшем основании облазил все закоулки. Отсюда и разговор.

– Скажите, – спросил кто-то из принимающих нас. – А этот Том Шервуд – случайно не тот самый Шервуд?

– Какой именно тот самый? – усмехнувшись, спросил я.

– Который вдвоём с этим Бэнсоном отбился однажды от четырнадцати наёмников в закоулке в Бристоле.

– И который на Мадагаскаре заколол людоеда.

– И который привёз из плавания чёрный жемчуг и сказочно разбогател.

– И про которого все порты Англии гудят, как о владельце заговорённого корабля, который при опасности прячется на дно, а потом, объятый огнём, вылетает.

– Последнее – преувеличение, конечно, – сказал я, – хотя выглядело очень похоже.

И, привстав за столом, добавил:

– Том Шервуд. К вашим услугам.

– Вот как? Стало быть, это вас местные купцы завистливо называют «юный счастливчик»?

– Да оставьте вашу вежливость, – улыбнувшись, махнул я рукой. – Сам знаю, что они называют меня «сопливый счастливчик», за мои двадцать пять лет.

Люди Джека принялись носить охапки сломы и завалили пол вдоль свободной стены. Накрыли это, с позволения сказать, ложе парусиной, добыв полновесные восемь спальных мест.

– Мыльная комната здесь маленькая, – сказал Робин, – так что мы нагрели и вторую, во втором доме.