Люди Приземелья
Шрифт:
Он отдыхал, нервная дрожь постепенно проходила. Он включил связь – наугад, на чью-то частоту. Кто-то негромко сказал: «Убери ригель». Кедрин удивился, потом понял, что это не ему. «Теперь хорошо, – сказал голос. – Включай». Кедрин сменил частоту. «Отойди на метр левее, – сказал бас, – переведи на вторую дорожку». Странно было, что так спокойно можно говорить в пространстве.
Раз другие спокойны, то и ему не стоило волноваться. Он подумал так, и тотчас же на смену волнению пришла страшная, небывалая доселе усталость. Кедрин закрыл глаза.
Он открыл их,
– Вы думаете выйти из скваммера? – спросил Герн. – Или вы уже так привыкли к нему, что будете в нем ночевать? Нет? Так откройте люк. Отодвиньте два предохранителя сзади и открывайте.
Это была та же камера, которую он покинул неопределенное время тому назад. Как он снова оказался здесь, было непонятно. Кедрин вылез из скваммера, запутался в проводах, сорвал манжеты и шлем и кинул их в люк. Ему захотелось лечь и лежать не двигаясь.
– Ну ничего, – сказал Герн. – В первый раз бывает еще и не так.
– Бывает, – сердито сказал Кедрин, не поднимая глаз. – Будет, если тебя уносит за десяток километров…
– Интересно, – сказал Герн, – о каком это десятке километров идет речь, если длина троса пятьсот метров, и вы даже не использовали его до конца.
– Он отцепился, ваш трос.
– Любопытно, чем мы в таком случае втянули вас в корабль! Учитесь определять расстояние в пространстве. Это нелегко – нет перспективы. Хотя, – он взглянул на Кедрина из-под нависающего лба, – вы, наверное, вообще не пожелаете у нас оставаться? Хочется на Землю, а?
Кедрин зажмурился, коротко вздохнул и сказал:
– Почему же это – не пожелаю? С удовольствием. Только сейчас я хочу спать.
– Сначала обед.
– Есть и спать.
– Еще бы! – сказал Герн. – Ничего. Другим приходится сейчас куда труднее.
Кедрин знал, кого Герн имеет в виду.
Глава пятая
Нa орбите Трансцербера все по-старому или, вернее, – по-новому. Все заняты своими делами и старательно делают вид, словно ничего и не произошло.
Это не так трудно: у них есть предмет для размышлений. Что же все-таки случилось? Ответить на это не так просто и вряд ли вообще возможно.
Схлынуло нервное напряжение, стало возможно думать о происшествии объективно. Правда, участникам и даже жертвам происшествия (а ведь именно в такой роли выступает сейчас население «Гончего пса») не так легко обрести нужное для этого спокойствие. Но они пытаются.
Капитан Лобов сидит, поглаживает щеку и думает: хорошо, что успели развернуться и дать импульс. Иначе им здесь было бы не до споров. А сейчас – пускай себе полемизируют. Все естественно: одни защищают механику, другие – электронику. У каждого человека есть что-то излюбленное в каждой области; в области аварий – тоже. А если отрешиться от пристрастий? Тогда вообще ничего непонятно. Механика была так же надежна,
Что же, придется передать на Землю все, что можно: пусть там тоже поломают голову.
Капитан размышляет, а ученые постепенно возвращаются к основной теме разговора: к проблеме Трансцербера. Это – настоящий костер, в пламени которого сгорают нервы. Тем более что со Звездолетного пояса принята фотограмма: корабль доберется до потерпевших крушение самое позднее через четыре месяца.
Четыре-то месяца они здесь продержатся, даже пять. Риекст, хозяин энергии, подтверждает это, поскольку молчание, как известно, – знак согласия.
В конфиденциальном разговоре с инженером капитан Лобов позволяет себе допустить и иную возможность: что скорость сближения «Гончего пса» и Трансцербера, правда в микроскопических дозах, но возрастает. На этот раз Риекст, знаток приборов, соглашается с капитаном не только молчанием.
Но и они верят, что выход есть. Потому что на Звездолетном поясе знают капитана Лобова, а капитан знает Велигая, да и остальных тоже. Они не оставят в беде.
– Четыре месяца, – сказал Велигай. – Четыре месяца.
Он сосредоточенно глядел вперед, словно эти слова были написаны на противоположной стене.
– Если бы ты мог хоть час не думать об этом… – проговорила Ирэн.
– Я и не думаю.
Он был прав – он не думал об этом, как не думают о дыхании. Велигай сейчас именно дышал этим: судьбой капитана Лобова и его экипажа. Ирэн понимала, что изменить что-либо не в ее силах; оставался единственный выход – самой жить тем же. Извечное женское искусство… Она задумалась, но ничего утешительного не приходило в голову, хотя именно сейчас ей хотелось найти слова утешения.
– Не знаю, – произнесла она наконец. – Верю, что выход есть. Но не вижу его.
– Я тоже, – кивнул он. – Хотя схема проста.
Ирэн вздохнула. Велигай никогда не признавался, что бывают положения, из которых он не видит выхода. Признаться в своем бессилии – значит самому поверить в него, иными словами – потерпеть поражение еще до начала. Но от нее он не скрывал, что порой заходит в тупик. Ирэн понимала: даже самые сильные люди изредка должны на кого-то опираться. Пусть хоть на краткий миг. И она должна быть благодарна этому обстоятельству: иначе они, наверное, никогда не стали бы больше, чем товарищами по работе.
Может быть, это было бы лучше? Нет… И не надо беспокоиться из-за воспоминаний. Настоящее – вот оно, рядом. Его можно ощутить рукой, всем телом…
Она улыбнулась, благодаря настоящее. Ее улыбка не ускользнула от Велигая, хотя смысла ее он, разумеется, не понял; да и много ли таких мужчин, которые понимали бы хоть в одном случае из десяти точный смысл улыбки женщины – даже самой близкой?
– Нет, серьезно, – сказал он. – Схема крайне проста, но что я в тупике – это, к сожалению, факт.