Люди легенд
Шрифт:
Во время высадки и в первые дни группу преследовали неудачи.
Парашют мешка с запасным питанием к рации не раскрылся, и батареи «БАС-80» и «БАС-60» превратились в лепешку.
А тут еще командование местного чечерского партизанского отряда, увидев двух «форменных» немцев, заподозрило неладное, обезоружило десантников и потребовало доказательств.
— Какие же вам требуются доказательства? — спросил Коробицин, когда его и Федю привели в штаб отряда.
— Передадите сводку на Большую землю: «Партизаны Гомельской области восстановили Советскую власть в 103 населенных пунктах.
Побежали дни сидения в баке, которая в отряде заменяла гауптвахту.
Каждый из «заключенных» по–своему переживал случившееся. Максим, ко всему равнодушный, сидел на корточках в углу, безмятежно покуривал и на все вопросы односложно отвечал:
— Я командир верить. Я знать — уладить.
Тарас — человек уже пожилой (ему было за пятьдесят) и хозяйственный, все время чем-нибудь занимался: то подбивал к сапогам новую подметку, то мастерил тренчик-петельку к ремню, то стругал палочку перочинным ножиком.
Федя молча мерил баню из угла в угол шагами. Алексей думал…
На третий день Коробицин попросил, чтоб привели радиста (он теперь вместе с рацией располагался отдельно, под охраной и день и ночь, не жалея батарей, жадно слушал Москву).
— Ты, Гриша, передал, что нас ждет, если не будет сводки? — спросил Коробицин.
— Передал. Два раза повторил.
— Может, еще разок?
— Нет, командир, — грустно улыбнулся радист, — питание окончательно село. На прием — и то еле тянем. А о передаче — говорить нечего!..
На восьмой день Коробицин и Кравченко написали записку, в которой поведали печальную судьбу группы и передали ее одному из часовых: Феде удалось заговорить с ним и выяснить, что у них есть общий знакомый на Большой земле — полковник Середа.
— Придут наши — отошли в разведуправление, — сказал Федя. — Смотри не забудь!
— Да вы сами это сделаете! — запротестовал часовой. — Да я сейчас к командиру!.. Что же это получается? Сидите, я сейчас!..
Часовой ушел, и десантники больше его не видели. Вместо него к бане были приставлены два часовых, не спускавших с арестованных глаз.
На десятый день командир и комиссар отряда с утра отправились в соседнее село (там был какой-то праздник). Перед отъездом командир остановился возле бани и, не слезая с седла, крикнул:
— Эй, смотрите! До обеда — время вам льготное! Не то…
И он выразительно похлопал себя по кобуре револьвера.
Тарас растерянно посмотрел ему вслед выцветшими добрыми глазами.
— А, доннер–веттер! — вырвалось у него, — это ошен обидно, — свой свой убивать!..
Федя посмотрел на часы: было десять. «Доживем ли до вечера?», — подумал он. — «Эх, Тарас, Тарас!.. И впрямь — того и гляди, свой своего чирикнет!»
Слово «чирикнуть» Федя употреблял во всех случаях жизни, в самых разнообразных значениях…
А еще через час запыхавшийся партизан, специально приставленный слушать радио, прибежал в землянку и закричал :
— Есть! Сводка есть! Слово в слово…
У десантников вырвался вздох облегчения…
Скоро группа рассталась с баней
К ней присоединилась часть местных партизан — те, кому хотелось быть поближе к железной дороге, к врагу…
На место своего нового расположения, недалеко от станции Добруш, группа подошла целым партизанским отрядом. Через несколько дней тайным голосованием Федя Кравченко был избран командиром этого отряда. Комиссаром стал Коробицин.
«Проверка», которую устроили десантникам местные партизаны, обошлась дорого: питание к рации кончилось, новых батарей взять было неоткуда. А автомобильные аккумуляторы (их бы еще можно добыть) для «Северка» не годились. Без рации заниматься разведкой стало бессмысленным делом. Пришлось переходить на партизанские действия.
Прежде всего требовалось нащупать связи с местным подпольем…
Не просто это — найти небольшие группы глубоко законспирированных советских людей, за голову каждого из которых гестапо сулило немалые премии. И все-таки Феде удалось отыскать ниточки, ведущие к подполью…
Первая ниточка обнаружилась в Подсочке — так называлась избушка, затерянная среди леса, в котором расположился отряд Кравченко. В Подсочке жили два брата — Иван и Петро.
Сначала Федя и Алексей присматривались к братьям, установили за Подсочкой наблюдение, нет–нет заглядывали в избушку попросить воды или перекусить, а на деле поговорить да послушать. Видно, и братья присматривались к партизанам: не сразу удалось выудить даже самые невинные подробности их биографий. Лишь постепенно выяснилось, что Иван и Петро уроженцы и жители Добруша — города и станции на железной дороге Гомель — Брянск, в районе которой располагался теперь отряд Кравченко, что худосочный чахоточный Иван не попал в армию по болезни, а широкоплечий белокурый красавец Петро понюхал на фронте пороха, был ранен, попал в плен, бежал и теперь, возвратившись к брату, горел желанием продолжать борьбу.
Есть у Феди удивительное качество — умение привлекать, притягивать к себе людей. Не фамильярным похлопыванием по плечу, не шутками–прибаутками рубахи–парня… Нет. Федя сдержан и немногословен.
Но в каждом редком слове, которое он произносил, сквозила ясная правда и непреклонная убежденность. За каждым поступком ощущалась твердая воля и решимость.
На войне, когда тяжело, счастье встретить такого человека. И нет ничего удивительного, что вскоре братья решились сказать Феде, что оба они — комсомольцы и, наконец, — вот оно, долгожданное! — предложили свести Федю с одним верным человеком по фамилии Кулик.
Иван сам вызвался отнести Кулику записку, в которой Федя назначал ему свидание…
Встреча с Куликом, рабочим добрушских железнодорожных мастерских, состоялась июльским вечером около Подсочки, на бревенчатом пешеходном мостике через лесной ручей. Следуя партизанским законам, Федя на всякий случай принял все меры предосторожности: чуть не от самого Добруша ничего не подозревавший Кулик находился под наблюдением партизан.
— А «хвостов» нет? — на всякий случай спросил Федя у командира разведчиков Верховского, который принес донесение. — Никто следом не чирикает?