Люди книги
Шрифт:
Оставшиеся члены отряда собрались вокруг Исаака, ждали, что он скажет.
— Думаю, нам лучше разбиться на пары или маленькие группы, — сказал он.
Он предлагал пойти на освобожденную территорию. Лола молча сидела возле костра, пока шла дискуссия. Некоторые хотели пойти на юг, в места, занятые итальянцами. Другие собирались искать родственников. У Лолы никого не было, а мысль о путешествии в незнакомый чужой южный город ее пугала. Она ждала, когда кто-нибудь спросит у нее о ее планах и предложит пойти с ними. Но никто ничего не сказал. Казалось, она перестала существовать. Когда она поднялась и покинула кружок,
Лола отошла на край поляны и принялась собираться в дорогу, сложила в рюкзак несколько вещей, обмотала ступни в несколько слоев тряпками, которые берегла для бинтов, затем прилегла. Она лежала без сна с закрытыми глазами, когда почувствовала на себе яростный взгляд карих глаз Инны. Девочка завернулась в одеяло, как в кокон. Натянула шерстяную шапку на лоб, так что видны были только глаза.
Лола не поняла, что уснула, пока не почувствовала, что ее трясет маленькая рука Инны. Было еще темно, но Инна и Исаак встали, упаковали рюкзаки. Инна приложила руку к губам, знаками позвав Лолу подняться. Лола свернула одеяло, запихала его в рюкзак и пошла за Инной и ее братом.
Подробности следующих дней и ночей часто возвращались к Лоле во сне. Но в сознательной памяти остались лишь боль и страх. Они передвигались в темноте, а в короткие светлые дневные часы прятались, если находили сарай или стог сена, урывками впадали в беспокойный сон. В страхе просыпались, заслышав лай собаки: он означал немецкий патруль. На четвертую ночь у Инны началась лихорадка. Исаак нес ее на спине, дрожащую, потеющую, бормочущую что-то в бреду. На пятую ночь температура упала. Исаак отдал Инне свои носки, завернул в свою куртку в тщетной попытке остановить дрожь девочки. Ночью во время перехода, сразу после того как они перешли замерзшую речку, он остановился и упал на покрытые инеем сосновые иголки.
— Что случилось? — прошептала Лола.
— Нога. Я ее не чувствую, — сказал Исаак. — В одном месте был тонкий лед. Нога провалилась, промокла, а теперь замерзла. Я не могу больше идти.
— Мы не можем здесь остановиться, — сказала Лола. — Нужно найти какое-то укрытие.
— Иди. Я не могу.
— Дай-ка посмотрю.
Лола направила свет фонарика на рваный ботинок Исаака. Кожа на ноге почернела. Он повредил ногу задолго до того, как провалился под лед. Лола взялась за нее руками в перчатках: хотела согреть. Ничего не получилось. На морозе пальцы перчаток стали грубыми, как сучья. Лола сняла с себя куртку и расстелила на земле. Взяла Инну и положила ее сверху. Дыхание ребенка было слабым и неровным. Лола взяла ее руку, щупала пульс и не могла его найти.
— Лола, — сказал Исаак. — Я не могу больше идти, а Инна умирает. Придется тебе идти одной.
— Я вас не оставлю, — сказала она.
— Но почему? — спросил Исаак. — Я бы тебя оставил.
— Может быть.
Она встала и начала собирать на твердой земле замерзшие ветки.
— Костер разводить опасно, — сказал Исаак. — К тому же ты не сможешь разжечь замерзшее дерево.
Лола почувствовала изнеможение и гнев.
— Ты не можешь сдаться, — сказала она.
Исаак не ответил. Он с трудом поднялся на колени и встал.
— Твоя нога, — сказала Лола.
— Далеко я не смогу уйти.
Лола принялась поднимать Инну. Исаак тихонько оттолкнул ее.
— Нет, — сказал он. — Я ее понесу.
Он взял ребенка.
— Исаак!
Он не обернулся. Обняв сестренку, сошел с берега на лед. Вышел на середину, где лед был тонким. Голова сестры лежала на его плече. Они постояли так с минуту. Лед со стоном треснул и провалился.
Лола подошла к Сараево, когда первые лучи солнца осветили горные вершины и посеребрили мокрые от дождя переулки. Зная, что не сможет в одиночку дойти до освобожденной территории, повернула назад, к городу. Пробиралась по знакомым улицам, жалась к домам, прячась от дождя и недружелюбных глаз. Чувствовала знакомые городские запахи сырой мостовой, гниющего мусора, горящего угля. Она промокла, проголодалась, не знала, куда податься. Очнулась у ступеней министерства финансов, где когда-то работал ее отец. В здании никого не было. Лола поднялась по широкой лестнице. Провела рукой по темному барельефу у входа и уселась на корточки перед дверьми. Смотрела, как капли дождя разбиваются о ступени. От каждой капли по лужам расходились концентрические круги, соединялись на мгновение и сливались воедино. В горах она отталкивала от себя мысли о семье, боялась, что впадет в отчаяние. Здесь на нее навалились воспоминания об отце. Хотелось снова стать ребенком, хотелось почувствовать себя под защитой, в безопасности.
Должно быть, она задремала. Ее разбудили шаги за тяжелой дверью. Лола спряталась в тень, не зная, бежать или остаться на месте. Застонали несмазанные металлические засовы, появился замотанный шарфом человек в рабочем комбинезоне.
Он ее пока не заметил.
Лола пробормотала традиционное приветствие:
— Да спасет нас Господь!
Человек вздрогнул. Бледно-голубые глаза расширились. Он увидел скорчившуюся в темноте худенькую девушку. Не узнал ее: так изменилась она за несколько месяцев, проведенных в горах. Но она его знала. Это был Савва, добрый старик, работавший вместе с ее отцом. Она назвала его по имени, а потом тихо сказала свое.
Когда он понял, кто она такая, то наклонился, поставил на ноги и обнял. От его доброты у Лолы будто оборвалась в душе натянутая струна и она заплакала. Савва оглядел улицу: не видит ли кто. По-прежнему обнимая ее дрожащие плечи, он впустил ее в здание и снова задвинул засовы.
Он привел ее в швейцарскую и надел на нее собственное пальто. Налил из джезвы свежий кофе. К Лоле вернулся голос, и она рассказала ему о том, как пришла сюда из партизанского отряда, дошла до смерти Инны и Исаака и не смогла больше говорить. Савва снова обнял ее за плечи.
— Вы можете мне помочь? — спросила она под конец. — Если нет, то отведите меня к усташам, потому что у меня нет сил идти дальше.
Савва смотрел на нее и молчал, потом поднялся и взял за руку. Он вывел ее из здания и запер за собой дверь. Они молча прошли один, второй квартал. В Национальном музее Савва завел ее в закуток при входе, посадил на скамейку и сделал знак, чтобы она подождала.
Его долго не было. Лола слышала, что в здании ходят люди. Удивленно подумала: а что если Савва бросил ее? Но навалившиеся усталость и горе не оставили места для беспокойства. Она не могла больше спасать себя, а потому сидела и просто ждала.