Люди и Я
Шрифт:
Повторяющиеся репортажи об этом эпизоде также объясняли, почему с тех пор, как я появился в доме, телефон почти не умолкал и почему моя жена говорила о письмах, которые беспрестанно сыплются мне в почту.
— Я их футболю, — объясняла Изабель. — Говорю, что тебе сейчас не до разговоров и что ты еще слишком болен.
— О.
Она села на постель и снова погладила меня по руке. По коже побежали мурашки. Возникло желание прикончить Изабель здесь и сейчас. Но существует очередность действий, и ее необходимо соблюдать.
— За тебя все очень переживают.
— Кто? —
— Ну, твой сын для начала. С Гулливером стало еще сложнее.
— У нас только один ребенок?
Ее веки медленно опустились; лицо сделалось воплощением напускного спокойствия.
— Ты же знаешь, что один. Правда не понимаю, как тебя выписали без сканирования мозга.
— Решили, что оно мне не нужно. Случай довольно простой.
Я попытался осилить немного еды, которую Изабель положила у кровати. Нечто под названием «бутерброд с сыром». Еще один продукт, за который люди должны благодарить коров. Невкусный, но съедобный.
— Зачем ты мне его сделала? — спросил я.
— Я забочусь о тебе, — ответила Изабель.
Минутное замешательство. Информация плохо поддавалась обработке. Но потом я понял, что людям в силу отсутствия у них сервисных технологий приходится прибегать к содействию друг друга.
— Но зачем это надо тебе?
Изабель рассмеялась.
— Это вечный вопрос нашего брака.
— Почему? — спросил я. — Разве у нас неудачный брак?
Она глубоко вдохнула, будто собираясь поднырнуть под мой вопрос.
— Ешь бутерброд, Эндрю.
Незнакомец
Я съел бутерброд. Потом пришла новая мысль.
— Это нормально? Иметь всего одного ребенка?
— Сейчас это, наверное, единственное, что нормально. Она легонько почесала руку. Совсем чуть-чуть, но мне тут же вспомнилась Зои, та женская особь из психиатрической больницы, со шрамами на руках, жестокими парнями и головой, забитой философией.
Молчание затянулось. Прожив почти всю жизнь в одиночку, я не имел ничего против тишины, но эта тишина была какой-то другой. Ее хотелось нарушить.
— Спасибо, — сказал я. — За бутерброд. Он был вкусный. По крайней мере хлеб.
Если честно, не знаю, зачем я это сказал, ведь бутерброд мне не понравился. Тем не менее я впервые в жизни кого-то за что-то поблагодарил.
Изабель улыбнулась.
— Не привыкай, Император.
Она похлопала меня по груди и вдруг замерла. Я заметил, что ее брови сдвинулись, а лоб прорезала новая складка.
— Странно, — сказала она.
— Что?
— Твое сердце. Как странно. Будто почти не бьется. Изабель убрала руку. В эту минуту она смотрела на мужа как на чужого. Что в принципе соответствовало действительности. Вместо него был Я. Изабель даже не представляла, насколько я для нее чужой. Она выглядела встревоженной, и какую-то часть меня это даже немного возмутило, хотя я прекрасно понимал, что в данный момент она наверняка испытывает именно страх.
— Мне нужно в супермаркет, — проговорила Изабель. — У нас пусто. Все закончилось.
— Верно, — отозвался я, раздумывая, стоит ли выпускать ее из дома. Пожалуй, придется. Необходимо действовать в определенной последовательности, и
— Но помни, ты должен оставаться в постели. Ладно? Просто лежи в кровати и смотри телевизор.
— Да, — отозвался я. — Разумеется. Буду лежать в кровати и смотреть телевизор.
Она кивнула, но ее лоб остался наморщенным. Она вышла из комнаты, потом из дома. Я встал с постели и стукнулся ногой о дверную раму. Больно. В самом ощущении, пожалуй, не было ничего странного. Но странно, что оно не проходило. Да, боль не сильная. В конце концов, я просто ударился. Но убрать эту боль не получалось. Точнее, не получалось до тех пор, пока я не вышел из комнаты на лестничную площадку. Тут она с подозрительной быстротой стихла. Озадаченный, я вернулся в спальню. Боль становилась тем острее, чем ближе я подходил к телевизору, в котором женщина говорила о погоде и делала прогнозы. Я выключил телевизор, и пальцы ноги моментально перестали ныть. Удивительно. Видимо, телесигнал мешает работе даров — устройств, спрятанных в моей левой руке.
Выходя из комнаты, я решил, что в критические моменты буду держаться подальше от телевизора.
Я спустился вниз. Там оказалось много комнат. На кухне в корзине спало какое-то существо. Оно имело четыре ноги, а все тело покрывала коричнево-белая шерсть. Это была собака. Самец. Когда я вошел в комнату, он остался лежать с закрытыми глазами, но зарычал.
Я искал компьютер, но на кухне его не нашел. Я направился в другое помещение, квадратное, расположенное в тыльной части дома, которое, как я вскоре узнал, называется гостиная. Впрочем, люди принимают гостей почти во всех комнатах. В гостиной обнаружился компьютер и радио. Сначала я включил радио. Какой-то мужчина говорил о фильмах другого мужчины по имени Вернер Херцог. Я стукнул кулаком по стене, и кулак заболел, но стоило выключить радио, как боль прекратилась. Значит, не только телевизор.
Компьютер оказался примитивным. На нем были слова «MacBook Pro» и клавиатура со множеством букв и цифр, а также стрелочек, указывающих в разные стороны. Метафора всей человеческой жизни.
Минута-другая, и я уже получил доступ. В письмах и документах по гипотезе Римана ничего не обнаружилось. Я подключил Интернет — основной источник информации на планете. Новостей о доказательстве профессора Эндрю Мартина не было, зато я легко получил информацию о том, как добраться до колледжа Фицуильяма.
Запомнив данные, я взял самую большую связку ключей на тумбе в прихожей и вышел из дома.
Начало действий
Большинство математиков охотно продадут душу дьяволу за доказательство гипотезы Римана.
Женщина в телевизоре сказала, что дождя не будет, поэтому я поехал в колледж на велосипеде профессора Эндрю Мартина. Наступил вечер. Изабель, наверное, уже добралась до супермаркета, так что времени у меня оставалось немного.