Любящие сестры

Гудж Эйлин

Ей следует позвонить доктору Эпштейну. Ждать больше нельзя.

Она подождала, пока пройдут схватки. Казалось, этим мучениям не будет конца. Когда она попыталась встать, то ноги не слушались ее, они были мягкими, как теплое масло.

Как давно она сидит здесь? Вдруг она осознала, что сидит настолько долго, что ноги у нее онемели. Она увидела, что лучи солнца уже не светят так ярко, как в полдень, и поняла, что наступил день. Она была в панике, что-то явно происходило.

В ногах у нее постепенно опять появилось кровообращение, но Лорел все еще была очень слаба и не могла встать Ей удалось встать на колени, и она

поползла к телефону. Казалось, что она двигается неуклюже, как белый медведь. Нет, еще более неуклюже, чем белый медведь. Пальцами ног она зацепилась за край ковра, и он собрался складками.

Вдруг опять начались схватки, еще более мучительные, чем раньше. О Боже, не надо. Ей казалось, что ее с силой тянут за талию веревкой. По лицу ее текли струйки пота, хотя обычно она не потела.

Она испугалась. Страшные мысли о кровотечении, о задушенном пуповиной ребенке овладели ею. Помощь. Ей нужна помощь.

Энни? Могла ли Энни быть у себя в магазине?

Она с трудом добралась до старой школьной парты, на которой стоял телефон, собрала все свои силы, схватила одной рукой трубку, затем остановилась, чтобы перевести дыхание. Она увидела верхнюю крышку парты, всю изрисованную инициалами, проткнутыми стрелой сердцами, арифметическими вычислениями и другими рисунками, то ли изображающими мужской член, то ли памятник Вашингтону.

Когда она стала набирать номер, у нее опять начались схватки. От резкой боли она вся сжалась в комок, и телефон с грохотом упал на пол. У нее было ощущение, что в спину ей воткнули нож, причем так глубоко, что она ощутила боль в паху.

«Наверное, что-то не так, – подумала она. – Не может быть, чтобы было так больно, во всяком случае, так скоро».

Наконец боль отступила. Но Лорел уже больше не хотела звонить доктору Эпштейну или Энни. Ей хотелось, чтобы сейчас здесь был только один человек. Только один человек был ей нужен сейчас. Она набрала номер, который знала наизусть, и, испытывая нестерпимый страх, прислушалась к гудкам в телефонной трубке.

«О Боже, сделай так, чтобы он был там. Боже, прошу тебя», – молила она.

– Ресторан «Домик Джо», – ответил взволнованный голос, его голос.

Она почувствовала, как рыдания подступают к горлу, затем вспомнила трогательную фигуру невесты на рисунке и постаралась сдержаться. Закрыла глаза, начала дышать медленно и равномерно. Наконец заговорила. Говорила так, как будто звонила из телефонной будки перед тем, как сесть на поезд:

– Джо, это я, Лорел. Кажется, у меня начались роды.

Джо увидел, что входная дверь приоткрыта. Быстрым движением руки он распахнул ее:

– Лорел!

Ответа не было. Он вдруг подумал, что пришел слишком поздно. Сейчас он испытал то же самое, что в ту ужасную ночь, когда ворвался в комнату Кэрин и увидел ее распростертую на полу с перерезанными венами. Огромное чувство вины и боль. Боль от того, что он уже никогда не успеет. Боль от того, что уже ничего нельзя изменить.

– Лорел! – опять крикнул он. Ему показалось, что он услышал едва различимые звуки.

Он окинул взглядом полутемную комнату, увидел лежащий па ковре открытый этюдник. Он обратил внимание на один тщательно выполненный рисунок, на котором был изображен стоящий на задних лапах огромный белый медведь. Казалось, что он вот-вот проглотит стоящую перед ним девушку. В ее фигуре был

вызов, руки разведены, рукава широкого, спадающего складками платья съехали до локтя. Рисунок был великолепен, и обе фигуры были как живые. Но больше всего его поразило то, насколько девушка была похожа на саму Лорел. Неужели она сама ощущала, что ее должны съесть живьем?

Мгновение он стоял очарованный увиденным. И вдруг вспомнил, зачем он здесь. Он, не обращая внимания на моросящий дождь, пробежал не останавливаясь целую милю, затем взбежал вверх по лестнице на второй этаж. Сейчас вода капала на ковер с его зеленой армейской куртки, которая была мокрой даже внутри. Он так тяжело дышал, что у него болели ребра, а стекла очков запотели, и ему казалось, что комната вся заполнена паром.

Черт, что же он делает? Почему он не вызвал «скорую» до того, как бросился бежать сюда, как обезумевшая курица?

– Джо, – раздался очень тихий, но четко различимый голос из другой стороны комнаты.

Джо всегда казалось, что в этой спальне остановилось время и что живущие в ней люди находились здесь временно, до тех пор, пока не подвернется что-нибудь более подходящее, как два путника, едущие в разных направлениях, вынужденные провести ночь на вокзале. Оглядев вещи Энни и Лорел, он вдруг поразился, какими разными были сестры… и как необъяснимо было то, что он любит их обеих.

Лорел лежала скорчившись на кровати. На ней был махровый халат, весь скомканный и задравшийся вверх. Ее длинные волосы свисали слипшимися прядями. Белое лицо блестело, как полированное дерево. Она вся была в поту. Он никогда раньше не видел, чтобы Лорел потела. Увидев ее, он вдруг подумал, что она похожа на Мадонну Рафаэля в страшных муках.

Джо наклонился над ней. Он слышал биение своего сердца.

– Лорел, я здесь. Все будет в порядке. – Он изо всех сил старался подавить страх, все сильнее охватывавший его, и вспомнить все, чему их учили. – Когда это началось? Какие интервалы между приступами боли?

Лорел затрясла головой, стараясь четче выговаривать слова:

– Без интервалов.

Между приступами не было интервалов, значит, это были последние схватки. О Боже, почему она не позвонила ему раньше?

Джо вдруг ощутил приступ негодования. Зачем, черт возьми, она вообще позвонила ему? Как он ввязался в это? Почему он не отказался, когда она попросила его стать ее напарником? И почему у него не было мужества признаться себе, что он сделал это только для того, чтобы сделать больно Энни?

Лорел вовсе не впутывала его в это. Да, конечно, она его всегда беспокоила. Но он так злился на себя, что с трудом мог сосредоточиться.

А если разобраться, то какое у него было право злиться на Энни за то, что она обвинила его. «Давай, давай признавайся, ведь это действительно мог быть твой ребенок». Он вспомнил ту ночь, когда Лорел поцеловала его, он помнил, как ему хотелось отнести ее тут же в кровать. И разве с тех пор, наблюдая, как увеличивается ее живот, не испытывал он того же желания где-то в самых потаенных уголках своей души? И все больше и больше восхищался ею. Восхищался тем, как она справлялась со всем этим, не скуля и не стараясь обвинить в этом кого-либо другого, а просто спокойно принимая все происходящее. Она даже самостоятельно приняла решение о том, чтобы отдать ребенка, и при этом не стонала и не плакала ни у кого на груди.