Любовники. Плоть
Шрифт:
С этими мыслями он оделся в ту же одежду и вышел из неназываемой. Мэри протиснулась мимо него, направляясь туда же. Она удивилась, увидев его в одежде, остановилась и сказала:
– Вот как? Да, ты же бросил ночную одежду на пол! Хэл, не может быть, чтобы ты решился…
– Именно так, – ответил он. – Я не буду спать в потных тряпках Олафа.
– Хэл, пожалуйста, не произноси этого слова. Ты знаешь, что я не выношу ругани.
– Прошу прощения, – сказал он. – Возможно, ты предпочтешь, чтобы я выбрал для этого исландское слово или что-то из
Мэри зажала уши ладонями, вбежала в неназываемую и захлопнула за собой дверь.
Он бросился на тощий матрас и закрыл глаза локтем, защищаясь от света. Через пять минут он услышал, как открывается дверь (она поскрипывала, требуя смазки, но, конечно, не получит ни капли, пока их и Олафа Маркони бюджет не позволит ее купить). А если его М.Р. резко устремится вниз, то Маркони могут подать прошение о переводе в другую квартиру. И если найдут такую, то к Хэлу и Мэри подселят другую, еще более сомнительную пару (вероятно, едва-едва повышенную из низшего класса профессионалов).
«О Сигмен! – подумал он. – Отчего же я не могу довольствоваться тем, что имею? Почему не могу полностью принять реальность? Зачем во мне столько от Уклониста? Скажи мне, скажи!»
И услышал голос Мэри, устраивавшейся рядом с ним:
– Хэл, но ты же не всерьез придумал этот нешиб?
– Какой нешиб? – переспросил он, хотя знал, о чем она говорит.
– Спать в дневной одежде.
– А что такого?
– Ты сам отлично знаешь, что такого, Хэл!
– Нет, не знаю.
Он убрал руку с глаз и уставился в сплошную черноту. Мэри, как предписано, выключила свет полностью.
Ее тело, обнаженное тело, белело бы в свете лампы или луны, подумал он. Но я никогда не видел ее тела, не видел ее даже полураздетой. Никогда-никогда не видел тела ни одной женщины – если не считать картинки, которую мне показал тот человек в Берлине. А я бросил полуголодный-полуиспуганный взгляд и убежал от него со всех ног. Интересно, нашли ли его после этого уззиты и поступили ли с ним так, как поступают с людьми, столь омерзительно извращающими реаль-ность?
Столь омерзительно… да… и все же сейчас он видит эту картинку воочию, как тогда, в полном свете берлинского дня. И человека видит, который пытался ему ее продать – высокого приятного юношу, светловолосого, широкоплечего. Он использовал при разговоре берлинский диалект исландского.
Тело белеет…
Мэри молчала. Несколько минут ничего, кроме ее дыхания, не было слышно. Потом:
– Хэл, разве мало всякого ты натворил с тех пор, как вернулся? Тебе обязательно заставлять меня еще больше рассказывать гаппту?
– А чего это я такого сделал? – спросил он со злобой.
И при этом все же слабо улыбнулся, решив, что заставит ее говорить прямо, безо всяких околичностей. Не
– Именно так. Ты ничего не сделал, – прошептала она.
– В смысле?
– Сам знаешь.
– Нет, не знаю.
– В ночь накануне твоего отъезда в Заповедник ты сказал, что слишком устал. Это не было реальным поводом, но я ничего не сказала гаппту, потому что свою еженедельную обязанность ты выполнил. Но тебя не было две недели, и сейчас…
– Еженедельную обязанность! – воскликнул он, приподнимаясь на локте. – Еженедельную обязанность! Это так ты об этом думаешь?
– А что, Хэл? – спросила она с некоторым удивлением. – Как еще я должна думать?
Простонав, он лег на спину и уставился в темноту.
– И что толку? – спросил он. – Зачем, для чего нам это надо? Девять лет мы женаты, детей у нас нет и никогда не будет. Я даже подавал прошение о разводе. Зачем же нам продолжать это исполнять, как паре роботов на тридэ?
Мэри тихо ахнула на вдохе, и Хэл представил мелкие черты ее лица, искаженного ужасом.
Но она, видимо, сдержалась и сумела подавить свое возмущение:
– Мы должны, потому что должны. Что нам еще делать? Ты же не предлагаешь, чтобы…
– Нет-нет, – быстро ответил он, подумав, что произойдет, если она расскажет гаппту. Остальное ему могло сойти с рук, но любой намек с ее стороны, что муж отказывается выполнять конкретную заповедь Предтечи… даже думать о таком он не смел. У него хотя бы есть престиж университетского учителя, пука какой-то площади и шанс на продвижение. Но не в том случае, если он…
– Да нет, конечно, – сказал он. – Я знаю, что мы должны стараться завести детей, даже если кажется, что это безнадежно.
– Врачи говорят, что ничего физически неверного ни с кем из нас не происходит, – сказала она уже в тысячный раз за последние пять лет. – Значит, кто-то из нас злоумышляет против реальности, отказывая своему телу в его истинном будущем. И я знаю, что это не могу быть я. Не могу!
– Темная сторона личности искусно скрывает свой мрак от светлой стороны, – процитировал Хэл «Западный талмуд». – Уклонист внутри нас заставляет нас спотыкаться, и нам то не ведомо.
Ничто не могло вывести из себя постоянно цитирующую заповеди Мэри так, как обращение Хэла к тому же оружию. Но сейчас она разразилась не тирадой, а слезами:
– Хэл, мне страшно! Понимаешь ли ты, что еще год – и наше время кончится? И тогда мы предстанем перед уззитами для нового испытания? И если не пройдем его, если они выяснят, что один из нас отказывает в будущем нашим детям… они ясно дали понять, что тогда будет!
Искусственное осеменение от постороннего донора есть прелюбодеяние! Клонирование же запрещено Сигменом, ибо оно есть мерзость пред светлым ликом Его!