Любовь... Любовь?

Барстоу Стэн

— Ну, ты же понимаешь, как это бывает. Меня носило по всему свету: то в Канаду, то в Австралию, то в Сингапур. Теперь был в Южной Америке... Да и в чем я, если на то пошло, виноват? Разве кому-нибудь из вас интересно было обо мне знать? Ну и мне тоже не хотелось ничего ни о ком знать. Ни о ком, кроме тебя, Энн. Я часто думал о тебе, как-то ты живешь. — Его взгляд скользнул по ее обнаженной девичьей руке, затем он снова поглядел ей в лицо. — Знаешь, я очень рад, что свиделся с тобой, Энни.

Ее глаза потеплели.

—

И я рада видеть тебя, Артур, — сказала она. — Я ведь ничего не знала, где ты и что с тобой. Когда мы тебя ждали, а ты не приехал, я подумала, что, может, ты...

— Умер? — Он рассмеялся. — Ну, нет, Энни. Ты ведь знаешь поверье — это только хороших людей господь рано прибирает к себе.

— А ты, значит, плохой, так, что ли?

Он сразу ощетинился, когда она так всерьез приняла его в шутку сказанные слова.

— Уж по крайности никогда не прикидывался, будто я лучше, чем есть.

— Как некоторые другие, так, что ли?

— Я ведь ничего не сказал.

— Но ты же это имел в виду?

— Послушай, — промолвил он, неловко переминаясь с ноги на ногу, — ну, к чему ты это завела? Сначала обвинила меня в том, что я злопамятный, а теперь говоришь за меня то, чего я не говорил. Мы с тобой пятнадцать лет не видались, Энни. Зачем ты так?

— Да, ты прав. — Она подняла корзинку, надела ее на руку. — Прости меня, Артур. Просто уж очень мне обидно было, что ты не поспел вовремя.

— Как это случилось?

— Бронхит. Застарелый недуг. Он уже много лет от него страдал. А последние холода доконали его,

318

Они снова вышли на асфальтовую дорожку и начали взбираться по склону холма, направляясь к воротам кладбища.

— Интересно, — сказала она, помолчав, — что ты почувствовал, возвратившись сюда после стольких лет?

— Странно как-то, конечно, поначалу... — Он нахмурился. — А в общем-то, мало что здесь изменилось: два три новых дома... Хотя что-то все же стало вроде бы по-иному.

— Это тебе так кажется просто оттого, что ты давно здесь не был.

— Да, конечно, все уже кажется каким-то другим, если ты долго был в отсутствии.

Она опять бросила на него искоса быстрый взгляд снизу вверх.

— Все?

— Да нет, пожалуй, — неуверенно сказал он. — Пожалуй, не все.

Она глубоко вздохнула, и, когда он снова заговорил, голос его звучал чуть резче — в нем, сквозила досада.

— Все мы какими были, такими и остались, Энни. Ты, может, думала, увидав меня, что Генри и Сисси примут блудного сына с распростертыми объятиями? Я был отсюда далеко, вы по-прежнему жили здесь, но все равно, и вы и я — мы все те же, те же самые люди.

— А он уже не был прежним.

— Кто?

— Отец... Ты бы просто глазам своим не поверил, как он переменился. Никогда бы ты не подумал, что эта женщина может сотворить с ним такое — это нужно было видеть. Но я-то

видела. Я все время наблюдала, как происходила в нем эта перемена — из месяца в месяц, изо дня в день даже.

— Что же это такое она с ним сотворила?

— Она смягчила его сердце, Артур. Научила его кротости. Через несколько лет после женитьбы на ней он был уже совсем другим человеком. Точно вся эта злоба и ожесточенность капля по капле испарилась из него. И тогда он, снова захотел тебя видеть. Это стало самым заветным его желанием — повидаться с тобой перед смертью.

— Я был в море, — пробормотал он. — Что же я мог сделать?

319

— Но ведь ты приехал, — сказала она, — сразу приехал, как только смог.

— Ну да, как только смог.

Он не сказал ей, что, сойдя с корабля, он еще целую неделю раздумывал — стоит ли ему ехать сюда. Впрочем, ему почему-то казалось, что она догадывается об этом. Но так или иначе, он ведь все равно опоздал бы. Он достал сигарету, которую не решался закурить раньше, и они в молчании дошли до ворот.

— Ты пока ступай один... — начала было она, когда они вышли на улицу, но он взял ее за руку, не дав ей договорить.

— Давай посидим здесь минутку, — сказал он, — давай потолкуем еще немножко.

Она послушно направилась следом за ним к скамейке и села рядом; откинувшись на спинку скамейки, он вытянул ноги и закурил сигарету; она сидела выпрямившись, поставив на колени корзину, опираясь на нее.

Несколько минут прошли в молчании; казалось, им нечего было больше сказать друг другу. Моряк поежился и поднял воротник своего плаща.

— Тебе холодно?

— Да как-то прохладно здесь наверху.

— А мне показалось, что сегодня совсем тепло, — сказала она. — Такой погожий весенний денек.

— Весенний! — насмешливо хмыкнул он. — Вот она — английская погодка! Всякий раз, как возвращусь из плавания, так продрогну здесь до костей.

— Должно быть, ты просто очень уж привык к этим жарким странам.

— Я люблю солнце, люблю тепло, — сказал он. — По мне, так никогда не может быть слишком жарко. Другие плохо переносят жару в Южной Америке, а по мне, так ничего не может быть лучше. Верно, я все же осяду где-нибудь там, а пока я — перекати-поле.

Она опять помолчала, потом спросила:

— Ты, видно, никогда не думал о том, чтобы вернуться на родину?

— Куда на родину — сюда? — сказал он. — А что я тут буду делать?

— То же, что и в любом другом месте.

— А мне пока и так хорошо: гоняю себе по белу свету,

320

вижу много всякого разного. Я же матрос. Ничем не связан, никаких забот. Куда захочу, туда и зафрахтуюсь.

— Ну, а потом?

— Что потом? — спросил он.

— Когда ты побываешь всюду и все поглядишь. Что потом?