Любовь среди рыб
Шрифт:
— Я пока растоплю печь.
Мара скрылась в каморке. Фред отвернулся к печке, взял газету и несколько щепок, развел огонь. Мара вернулась. И майка, и трусы на ней болтались.
— У меня ноги замерзли. Может, ты бы…
Фред метнулся в спаленку и вернулся с толстыми шерстяными носками.
— Цпасибо, — сказала Мара и улыбнулась как девочка.
Села на стул и натянула носки. Потом встала и посмотрела себе на ноги.
— Вид у меня ужацный.
— Да нет же. Не так все страшно.
— Знаешь, мы, женщины на Востоке, мы по-другому воцпитаны. Для нас позор выйти из
Хижину озарила вспышка молнии. Прогрохотал гром.
— А тебе ведь и не надо сейчас выходить из дома, — сказал Фред. — Я тоже переоденусь.
Возникла небольшая пауза.
— О’кей, — сказала Мара.
Фред ушел в спальню. В дверном проеме еще раз обернулся.
— Только не подсматривай!
— Не буду! — засмеялась Мара.
Она грела руки над металлической поверхностью плиты. Огонь приятно потрескивал. Фред вернулся в джинсах и полузастегнутой рубашке. В руке он держал два мокрых полотенца, свои плавки и бикини Мары.
— Мы на Западе воспитаны по-другому, мы не бросаем на полу наши мокрые вещи.
— О, извини.
— Ничего-ничего, — успокоил ее Фред и с наигранной тщательностью развесил вещи на деревянные перекладины, специально для этого устроенные над плитой.
— Мне правда очень цтыдно, — сказала Мара и взяла у Фреда свой купальник, чтобы самой его повесить.
— Есть хочешь? — спросил Фред.
— Да. Очень хочу.
Фред поставил на плиту воду, и Мара помогла ему начистить картошки. Фред нарезал сырые картофелины на тонкие кружки и дал им повариться несколько минут. Так дело идет быстрее, чем если варить картошку целиком, объяснил он. Мара с восхищением наблюдала за его манипуляциями у плиты.
— Раньше я любил готовить, — сказал Фред. Ловко нарезая лук и поджаривая его на сале, нарезанном кусочками, он рассказывал о своей жизни в Берлине, о Шарлотте, о жизни без Шарлотты, о своей нарастающей замкнутости.
— Извини, — сказал он, бросая на горячую сковородку отваренные кружки картофеля, — обычно я обо всем этом ни с кем не говорю. И вот вдруг разболтался с тобой, хотя ведь мы совсем не знакомы.
— Мне интерецны и люди, и их ицтории, — ответила Мара.
Фред взбил четыре яйца с небольшим количеством молока. Ему удалось изготовить омлет, привлекательный в том числе и эстетически. Он с радостью наблюдал, с каким аппетитом Мара ела. После обеда она потянулась и вздохнула:
— Это было как раз то, что надо.
Она помогла ему вымыть посуду, Фред хотел сделать это безотлагательно, как того требовали его новообретенные представления о порядке.
Гроза утихла, но было слышно, что дождь продолжает барабанить по крыше. Стемнело.
— Боюсь, мне уже не уехать, — сказала Мара, правда, совсем не печалясь об этом.
— Ты можешь остаться здесь, — сказал Фред. — Я переночую на лавке.
— А можно мне все-таки стакан вина? — спросила Мара, убирая тарелки в шкафчик для посуды.
Они сели за стол, и Фред откупорил бутылку красного. Горела свеча, в печи потрескивал огонь. Мара рассказывала о своей семье и о родине. Фред пытался объяснить ей странное превращение, случившееся с ним за последние несколько дней. О гнете одиночества, который
От огня и вина ее щеки разрумянились, глаза блестели. До этого Мара сидела, вытянув ноги на скамье, а теперь обхватила колени руками, словно кутаясь сама в себе. Фред избегал подолгу смотреть ей в глаза. Романтика хижины начала понемногу его страшить.
— Мара, а что означает Мара? — спросил Фред, чтобы хоть что-нибудь сказать.
— А что означает Фред?
— Альфред.
— И что означает Альфред?
— Понятия не имею.
— То-то же. Да и неважно! И вообще, Фред! Значения! Не цам ли ты уверял, что наименования и значения стоят преградой между миром и нами? Не ты ли говорил, что мы должны быть более цознательными?
— Сознательными, да, — вздохнул Фред. — Если можем.
Мара засмеялась и села, выпрямившись. В этом движении она невольно приблизила лицо к лицу Фреда. Он ощутил аромат ее волос, разглядел крохотные веснушки на носу, приветливые ресницы…
— Быть цознательным, — прошептала она еле слышно, — это ты можешь…
В хижине стало очень тихо. Лишь огонь гудел в печи.
Внезапно дверь с громким стуком распахнулась.
И внутрь вломился Август, насквозь промокший и совсем обессилевший.
На руках он нес свою собаку Айшу.
16 июля
Дорогая Сюзанна!
Я тут кое с кем познакомился. Ее зовут Мара, и она, похоже, вышла из озера, как русалка, хотя приехала из Словакии. Не знаете ли Вы случайно город Зволен? Вроде как это маленький, но совершенно очаровательный городок. Университетский к тому же. Мара делает диссертацию по биологии. На Малом Эльбзее она изучает поведение phoxinus phoxinus, то есть, как Вам, несомненно, известно, речного гольяна. Мара отлично говорит по-немецки, если не считать едва заметной ошибки в произношении некоторых С.
Она не из тех студенток, что приходят в университет со школьной скамьи. Да, она моложе меня, но не намного. Когда она окончательно разделается с учебой, она хотела бы стать экспертом по водоемам в части экологии или работать в национальном парке. Может быть, в Карпатах. В Низких Татрах. Это не так далеко от тех мест, где она выросла. Так она смогла бы оставаться неподалеку от своей семьи, да к тому же Низкие Татры «непоцтижимо хороши».
Однажды из-за сильной грозы Маре пришлось заночевать у меня в хижине. Кстати, она очень хороша собой. Но не подумайте, пожалуйста, что у меня была какая-то задняя мысль! Мы завершили наш вечер втроем, потому что в хижину вдруг ворвался Август.
На руках он нес Айшу, свою собаку. Рассказывал ли я Вам об Айше? Как Вы знаете, уважаемая издательница, как в Берлине, так и в окрестностях я известен далеко не в качестве друга собак. Айша — исключение. Она черная, с белым пятном на груди. И кончик хвоста тоже белый. И этот собачий взгляд темно-карих глаз! Эти глаза глядят в мир внимательно, с невероятной преданностью и нежной меланхолией. Когда Август встает или идет куда-то, этот взгляд неотрывно сопровождает его. Собака не двигается, только брови рисуют в воздухе маленькие вопросительные знаки.