Любовь это... Не для меня

Джулай Галина

Перестав себя контролировать, я плакала, нет, ревела в голос, и, конечно, разбудила родителей. Мама пришла и присела на край кровати.

— Ника, девочка, ты чего, что случилось? — она заботливо погладила меня по голове, отчего мне стало ещё хуже.

Я любила ее, называла мамой. Свою я очень плохо помню, мне было всего четыре. Но эта женщина мне стала настоящей мамой, а я чуть не убила ее, чуть не убила ее родную дочь. Лю, мою сестру, пусть не по крови, но я любила её. Захлебываясь, я прижалась к маме, и всё, что могла, это повторять:

—

Простите меня. Простите. Простите, — как умалишённая твердила снова и снова. Ничего не могла объяснить и только просила прощения. Мама плакала в ответ, на шум пришел и папа.

— Да что же с вами происходит? — плакала мама.

А у меня в голове стояли слова Ильи о том, что Лю могла… Хотела покончить жизнь самоубийством…

Папа, не выдержав, затащил меня в ванную и, включив холодную воду, стал поливать из душа. Я не сразу поняла, что происходит, но в какой-то момент смогла остановиться и стала отплевываться от холодной воды.

— Все, всё, — выставила вперед руки, и папа прекратил меня поливать. Вытерев глаза и убрав с лица прилипшие волосы, я уставилась на родителей. Ошарашенных, испуганных, ничего не понимающих.

— Простите, — снова повторила я, но уже спокойно.

— Я сейчас полотенце и халат принесу, — сказала мама и вышла.

— Не пугай нас так, — тихо сказал папа. И вышел из ванной.

Я сползла по стенке, ноги не держали, от холода начало трясти, а может, это отходняк от истерики.

— Ника, быстро снимай мокрую одежду, — скомандовала мама. — Прими теплый душ и ждём тебя на кухне.

Папа стоял у окна, засунув руки в карманы домашних штанов. Мама сидела за столом и вытирала слёзы.

— Простите, — снова только это и смогла сказать.

— Чай. Горячий, — мама подвинула ко мне чашку. Я села за стол, обняла ее дрожащими пальцами, — Дочка, объясни, что произошло?

— Я не могу, — помотала головой. — Правда, не могу.

— Ника, может, и тебе обратиться к Татьяне Иосифовне? — предложил папа, наконец-то повернувшись к нам.

— Нет, — отрезала я.

Я не смогу в этом признаться даже врачу. Это осознание будет всегда со мной. Это мое наказание, мой крест и я не хочу от него избавляться. Я заслужила.

— Имей в виду, — добавил отец, — ещё раз такое повторится, я сам тебя в больницу отвезу.

Утром мама разбудила меня, чтобы я собиралась на учебу. Мне туда не хотелось. Я боялась увидеть Стаса или Илью. Мне вообще никого видеть не хотелось. Но чтобы не расстраивать родителей, я стала собираться. Делала всё на автомате: оделась, умылась, запихала в себя бутерброд.

— Подбросить? — спросил папа.

Я отказалась и пошла на остановку. Я села в свой автобус тоже на автомате. Зашла в заднюю дверь и пристроилась у окна. Я смотрела в никуда, абсолютно отрешенная от того, что происходило вокруг, снедаемая чувством вины.

— Девушка, вам плохо?

— Что? — поворачиваю голову и вижу рядом с собой девушку с длинными волосами, заплетенными

в две простые косы, совершенно без косметики. Она смотрела на меня с добротой и беспокойством.

— Вам плохо? — повторила она свой вопрос.

— Да. Мне плохо, — отвечаю я быстро стираю мокрую дорожку со щеки, и отворачиваюсь снова к окну. Понимаю, что я уже проехала свою остановку.

— Когда плохо, нужно обращаться к Богу, — говорит она мне. Я снова смотрю на неё. — Хотите, пойдёмте со мной.

— Куда?

— Я работаю поваром в нашей общине. Как раз на работу еду. Пойдёмте. Меня, кстати, Людой зовут.

И я иду. Послушно. Не совсем понимаю, зачем и почему? Но иду. Мы подходим к большому зданию необычной формы, чем-то оно мне напоминает корабль. Может, большими круглыми окнами, может, закругленными изгибами. Люда заходит в калитку и, взяв меня за руку, тянет за собой. Здесь несколько человек ухаживают за цветами на клумбах, они улыбаются, видя нас, и здороваются. Парень подметал у крыльца, тоже улыбнулся. Здесь все улыбались просто так и мне было странно это видеть.

— Вон там кухня, я пойду туда.

— А я?

— А ты можешь сходить туда, — она указала мне на дверь. Это молельный зал. Или по саду погулять. Там много фруктовых деревьев, и яблони цветут и сирень. А когда захочешь меня найти, приходи на кухню.

Я провела в общине целый день. Сначала я сидела в саду под большой яблоней. Ко мне никто не подходил, только улыбались и здоровались, если проходили мимо. Потом я нашла Люду и предложила ей помощь. Она с улыбкой подала мне фартук и стала давать задания. На кухне работало четыре женщины разного возраста. Обстановка была такой доброй и уютной, а когда они начали петь, и вовсе умиротворённой.

— Спасибо, — сказала я Любе, — когда собралась домой. — А можно, я завтра тоже приду?

— Конечно. Я буду только к обеду, но ты можешь приходить в любое время, двери к Богу всегда открыты.

Целую неделю вместо университета я ездила в общину. Кому-то помогала, иногда просто сидела на скамейке под деревом. Но каждый раз, заходя в калитку, я словно попадала в другой мир и мне здесь было удивительно спокойно.

Однажды ко мне подошёл пастырь. Я сидела на скамейке под яблоней.

— Почему ты не идёшь домой? — была суббота, уже начало десятого вечера, и почти все уже разошлись.

— Я не хочу туда, — шмыгнув носом, ответила я.

— Тебя там обижают?

— Нет, это я их обидела.

— Может, стоит попросить прощения?

— Они может и простят, но проблема в том, что я не могу простить себя. То, что я сделала — чудовищно, ужасно.

— И что же ты такого сделала? — спросил мужчина пятидесяти лет с белой проседью на висках.

И я рассказала. Захлёбываясь слезами, я рассказала и про Лю с Ильёй, и про Стаса. Про то, как своими руками чуть не привела к катастрофе. И что сейчас мне стыдно смотреть в глаза родителям. Не говоря уже про сестру.