Любовь дарящие
Шрифт:
– А то! – Ольга встала и подбоченилась. – «Ольга! Вон из комнаты, ты мешаешь! Леночка, детка, занимайся!»
– Да-да! – Лена покатилась со смеху, глядя, как преобразилась сестра и как похожа она на мгновение стала на мать.
– Ей ведь и в голову не приходило, что ты меня учишь играть на рояле. Что все твои уроки в музыкалке мы повторяли на двоих.
– Ты любила рояль больше, чем я. И сейчас играешь лучше.
– Да куда там! – Оля отмахнулась от сестры, хотя видно было, что комплимент ей приятен.
– Жаль, что ты не стала поступать в музыкальное училище.
– Ничего,
Они, отсмеявшись, помолчали, а потом Лена спросила:
– Оль, а как думаешь, почему мама так?
– Не знаю. Свою голову не приставишь, в чужую – не заглянешь. Я тоже об этом часто думаю. Бабушка нас любила. Всех, без исключения. И дочерей своих в любви растила. Зиночка говорила, что никогда их не разделяла, всегда все поровну. Она тоже не понимает, почему Катя с ней так. Откуда столько злости и обиды? Но Зина умнее нас. Она в причинах не копается. Говорит, что смысла не видит. Сказала, что если придет Катя к ней, то о прошлом и вспоминать не станет. Мало ли! Помрачение нашло на человека. Бывает. Чем обиды копить, так лучше уж худой мир на один денек, но вместе.
– Как считаешь, права она?
Ольга помолчала, машинально переставляя чашки и вазочку с конфетами на столе.
– Думаю, да, Лен. Будь я помоложе и поглупее, ответила бы по-другому. А сейчас уже начинаю понимать, что Зина права. Время, оно, ох, как торопится. Мама этого понимать не хочет. Вот так сейчас рядом человек, а потом и «прости» сказать будет некому.
– Сама придумала?
Ольга покачала головой и улыбнулась:
– Нет. Бабушка Галя научила. Давно уже. Ты еще маленькая была. Знаешь, она мне всегда твердила, что дороже родных на этом свете нет никого. И даже если тебя они не так любят, как тебе хотелось бы, самой-то никто не запрещает любить их так, как хочется.
– Зиночка так и делает.
– Может и до мамы это, наконец, дойдет когда-нибудь. Все-таки возраст уже. Ой! – Ольга испуганно ахнула, глянув на часы. – И чего мы с тобой сидим? Скоро наши приедут, а у нас конь не валялся! Давай-ка скоренько! Ты – окрошку, а я пирожки. Быстрее управимся.
Через пару часов у калитки притормозил небольшой микроавтобус, который вел зять Зиночки, и оттуда горохом посыпалась детвора.
– Ба-буш-кииии! – дружный крик взметнулся над вишнями в вечернее небо и Мурзик шарахнулся с веранды в кусты.
Он отлично знал, чем ему грозит прибытие многочисленной детворы, которую кот давно уже перестал считать. Здесь были и Зинины правнуки, и Ольгины внучки, и любимый, но, пока единственный, внук Лены. Спрятавшись в кустах, кот наблюдал, как на веранде зажглись одна за другой все лампы и вокруг большого круглого, оставшегося еще от Милочки, стола с тяжелой скатертью, расселись галдящие дети. И перед каждым появилась «своя» кружка, каждую из которых тщательно хранили, доставая лишь к приезду детей. Как Ольга принесла тазик с вареньем. И это означало, что в банки закатывать завтра будет нечего, потому, что все съедят уже сегодня. И косточки будут тайком лететь с веранды в кусты, пущенные ловкими пальцами. А если кто-то из взрослых это все-таки увидит, то детворой будут сделаны очень
– Деревце вырастет! Чтобы нам потом тоже варенье варить! Ну, ба!
А потом все разбредутся по дому, чтобы приготовиться ко сну. Но спать, конечно никто не пойдет, а будут сидеть на ступеньках веранды долго, почти всю ночь, и тихо петь, пока не уснут на руках младшие. И тогда Мурзику можно будет выбраться из своего укрытия, пройти по сонно притихшему дому и пристроиться под боком у кого-то из малышей. И чья-то маленькая ладошка шлепнет его по боку, а потом зароется пальцами в пушистую шерсть. И он замурчит тихонько, прогоняя плохие сны, а потом уснет и сам, слушая сквозь дрему, как тихо дышит вокруг счастье.
Девятый вал
– Ира, не ори!
– Я не ору! – Ирина смахнула с глаз челку и выдохнула.
Достали! Почему все время от нее кто-то чего-то хочет? И ладно бы на работе! Но дома та же песня! Только присела отдохнуть, чай себе сделала, а тут сын со своим вечным:
– Мам, я забыл! Мне на завтра надо сочинение написать и проект по биологии сделать.
Прекрасно! Полночи веселья обеспечено! Потому, что сына, она, конечно, отправит спать, ведь даром, что у него вторая смена, но утром-то – тренировка. А много он там наплавает, если не выспится? Соревнования на носу. И так каждый день стонет, что в команду не возьмут.
– Мам… – Святик прижался к плечу матери и поцеловал в щеку. – Прости! Я, правда, забыл. А сочинение только сегодня задали.
– Тогда почему даже не начал писать? – Ирина открыла учебник.
– Да, когда? Сначала на тренировке был, а потом к бабушке ездил. Она помочь просила.
– Ладно. Я поняла. За бабушку – спасибо! Эта картина, что ли?
– Ага! Описание надо.
Ирина вздохнула. И куда деваться? Придется писать.
Вообще-то, такие задания она в школе любила. Ей нравилось рассматривать картины известных и не очень художников, придумывать каким словами можно описать свои чувства и размышления.
Картина, на которую показывал сын, была у Ирины одной из любимых. «Девятый вал» … Ирина вспомнила, как впервые увидела эту картину, когда ходила в музей с бабушкой. Они пришли тогда с экскурсионной группой, но десятилетняя Ира не пошла дальше зала, где висело это полотно.
Она так и застыла тогда, завороженная, ошеломленная. Люди шли мимо, иногда задевая ее, а она все стояла, замерев на одном месте и даже дышать почему-то боялась.
Что было в этой картине такого? Она не могла бы тогда сказать. Но Айвазовский так и остался после этого похода в музей ее любимым художником.
Бабушка, которая хватилась Иры только под конец экскурсии, забегала по залам, ища внучку, но когда нашла – ни слова ей не сказала. Встала рядом, разглядывая картину и спросила:
– Что чувствуешь?
– Страшно… И… хорошо… Почему так, бабуль? Ведь это странно?
– Ничего странного. Видишь эту волну? Она страшная, да. Но идет мимо. Люди останутся живы. Ты – молодец! Поняла самую суть.
Ира тогда буквально расцвела. Еще бы! Услышать от бабушки такую похвалу! Зинаида Михайловна была очень скупа на это. Обычно Ирина слышала что-то вроде: