Люблю, убью, умру...
Шрифт:
— А зачем он хотел тебе его подарить — ты что, не сказала, что выходишь замуж?
— Конечно, сказала! — горячо воскликнула я. — Он очень расстроился и попросил меня хотя бы примерить…
— Почему он расстроился? Он что, до сих пор тебя любит?
Я вздохнула. Я очень не хотела ссориться с Сашей. Мама в таких случаях непременно обижалась — она не терпела оправдываться, даже если была не права. Я же была готова на все, лишь бы не ссориться с Сашей!
— Наверное. Я не знаю… Мне все равно.
— Он
— Да. Но я отказалась, конечно.
— Почему?
Саша, Саша, ну что ты такое говоришь… Я же тебя люблю. Я только тебя люблю! — в отчаянии воскликнула я. Скинув одеяло, я бросилась к нему, прижалась всем телом. Он стоял неподвижный, напряженный и никак не отзывался. Мне вдруг стало так страшно, так тоскливо — уж лучше умереть, чем жить с такой тоской…
— Почему? — опять холодно спросил он.
— Что — почему? Почему я отказалась или почему я тебя люблю? — растерянно спросила я.
Он молчал. И вдруг какое-то оцепенение напало на меня.
Я отошла к окну и выглянула на улицу. По черной дороге катились сплошным потоком машины, горела реклама на соседнем магазине, по тротуарам торопливо шли прохожие — — все в предпраздничной лихорадке. «Как глупо… — подумала я. — Неужели ничего не будет? Денис прав — я совсем не знаю этого человека. А как мы познакомились? Боже мой, слишком стремительно все произошло… Так всегда — если быстро началось, то быстро и закончится».
И в этот момент Саша подошел ко мне сзади и обнял.
— Верни браслет… — тихо сказал он. — — И не обнадеживай больше своих поклонников…
— Саша! Я не… Я никого не того… Господи, какая ерунда! Ты не должен меня ревновать, я тебе чем угодно готова поклясться…
— Я верю, — просто сказал он. — Нет, правда… Ничего удивительного, что этот человек… Денис, ты сказала, да? Ничего удивительного, что он захотел вернуть тебя. Ты такая красивая, ты такая хорошая…
Он повернул меня к себе — еще немного печальный, но он уже улыбался.
— И ты красивый! — с восхищением произнесла я. — Говорят, для мужчины красота неважна, но это не так…
— Ты же говорила, что у меня уши торчат?
— И ты поверил? Ни у кого не видела таких правильных ушей! — возмутилась я. — Я тогда говорила так нарочно, чтобы тебя немного помучить!
— Жестокая! — укорил Саша, и мы расхохотались.
— Послушай, а мы ведь в первый раз поссорились, — с удивлением произнесла я.
— Ага. И помирились!
— Мириться приятно, — с удовольствием констатировала я. — И вообще… с тобой всегда так хорошо!
— Ты горячая, а ведь только что жаловалась на холод. О, сколь непостоянны женщины!
Мария Ивановна совсем по-матерински обрадовалась появлению Андрея.
— Мой милый
Тень прошлого на миг опустилась на светлую гостиную Померанцевых — каждый раз, когда Андрей видел в глазах смотревших на него людей слезы, он понимал, что они вспоминают трагическую судьбу его родителей. «Хватит уже жалости! — с досадой подумал он. — Как будто я убогий какой…»
Все присутствующие с интересом слушали Карасева, который, как обычно дымя гаванской сигарой, рассуждал о современном искусстве:
— …Старые, классические идеалы уже давным-давно умерли… Не так ли, Кирилл Романович?
— В общем так, ноя бы уточнил — еще не умерли, но определенно агонизируют.
— Поправку принимаю. Итак, сейчас нужны новые формы, которые на первый взгляд кажутся странными и непривычными.
— Да, ты прав, голубчик, — вздохнул Кирилл Романович. — «Чайку» чеховскую публика сначала не поняла… А что у нас в театре? Поставили спектакль по пьесе господина Мережковского «Христос и Антихрист» и чувствуем — никуда не годится! Нужны новые формы, чтобы отразить нечто, витающее сейчас в умах людей.
— Задачей искусства в нынешний исторический момент является то, что необходимо отразить жизнь без эстетических и нравственных оценок… — продолжил важно Карасев.
— К черту материализм! — вдруг закричал рябой человечек в черной накидке, напоминающий летучую мышь, — это был критик Фифинский. — Я не верю в объективность человеческого разума и потому единственным критерием познания признаю внутренний душевный опыт, неуловимые ощущения и мистические прозрения… Вот, послушайте, что сказал по этому поводу Бальмонт: «Я — внезапный излом, я — играющий гром, я — прозрачный ручей, я — для всех и ничей…»
— Каждый любит только себя, — с царственной улыбкой произнес Карасев. — Господа, позвольте вам признаться — я себя люблю.
— Значит, Иван Самсонович, — бесцеремонно вклинилась в разговор старших Дуся, — вы не боитесь признаться, что вы — пуп земли и центр вселенной?
— А что в том такого? — ответил художник, взмахивая сигарой. — Это нормально. Любой может про себя так сказать и имеет на то полное право.
— И я себя люблю! — заорал Фифинский. — Что хочу, то и делаю!
— А как же долг? — внезапно спросил Андрей.