Любийца
Шрифт:
Первым делом я «пролистала» список входящих звонков. Бондарев звонил трижды — если не считать звонка накануне моего отъезда, когда я просто не взяла трубку. Разумеется, кроме этих были и звонки на работу, но я предупредила, чтобы ему отвечали, что я уехала по срочному семейному делу в Питер.
Я распаковала сумки, приняла душ. Перекусила и выпила чашку растворимого кофе. Села перед зеркалом и некоторое время изучала свое отражение. На меня смотрела утомленная, издерганная женщина. К тому же, как мне показалось, поездка добавила к моему возрасту еще пяток лет. Или не поездка,
В какой-то момент я поняла, что подспудно оттягиваю момент встречи, встала, оделась и решительно направилась к двери.
Уже на пороге спохватилась, вернулась в комнату и взяла из ящика серванта брелок погибшего Саньки.
23
Перед дверью его квартиры мое волнение превратилось в настоящий мандраж.
Когда я нажала кнопку звонка, мое сердце едва не выпрыгивало из грудной клетки. Вот сейчас послышится женский голос: «Кто там?», и на пороге возникнет…
В коридоре раздались шаги. Вроде бы, чересчур легкие для мужских… Я почему-то не услышала стук костылей и перепугалась еще больше. Черт, надо было сначала позвонить ему по телефону, как это не пришло мне в голову?! Но теперь уже слишком поздно.
Щелкнул замок, и дверь открылась.
— Наташа?!
В его глазах читалось изумление — и тревога, как будто он чувствовал…
— Здравствуй, — его имени я выговорить не смогла.
— Проходи, проходи и рассказывай, — засуетился он, неловко отодвигаясь на костылях в сторону. — Я не знал уже, что и думать, звонил домой, на работу… Что-нибудь случилось? Сказали, ты уехала в Питер…
— Случилось. Уехала, — подтвердила я.
Бондарев, уловив напряженность в моем голосе, пристально посмотрел на меня. И опять мне показалось, что в его глазах промелькнула какая-то тревога — или настороженность?
Мы прошли в гостиную. Он сел на разложенный диван, в изголовье которого лежало свернутое постельное белье. Я так и не отучила его от холостяцких замашек.
— Но позвонить, позвонить ты могла, Наташа?
Вместо ответа я достала из сумочки брелок и молча бросила ему на колени, не мигая глядя на него сверху вниз. «Господи, пусть это окажется случайным совпадением, — вдруг мысленно взмолилась я. — Пусть этот лягушонок действительно достался ему от кого-то, побывавшего в Индии. Или пусть он купил его в какой-то местной лавке, торгующей восточными сувенирами. Только не…»
— Что… это?
Он чуть побледнел. Его голос дрогнул, мне не могло это показаться.
И в тот же миг теория презумпции невиновности лопнула, будто мыльный пузырь. Разлетелась на сотню осколков, как стеклянная игрушка, оброненная на пол…
— А ты сам не знаешь?
Бондарев поднял на меня глаза. Взгляд его сделался тяжелым — и почти враждебным.
— Знаю, — выдавил он. — Но причем здесь ты?
— Притом. Этот брелок принадлежал одному мальчику. Которого сбила машина. Насмерть. Преступника не нашли. А этот мальчик был… моим сыном.
Он вздрогнул. Ошеломленно посмотрел на меня. Его изумление было
— Но — но его фамилия была, если не ошибаюсь, э… Ледовских?
— О, ты и это знаешь?! По мужу. Он настоял, чтобы у сына была его фамилия. А я сохранила девичью. Это что-то меняет?
— Значит, это был…
Он не закончил, взял брелок и положил его на ладонь. Лягушка не мигая смотрела на него блестящими глазами-бусинками, словно тоже желая услышать объяснения.
— Так вот почему, когда мы познакомились, мне показалось, что я как-то видел тебя в милиции, — словно разговаривая сам с собой, произнес он. — Но я решил, что ошибся, что это была просто похожая женщина…
Вот и все, Глеб. Ты был неправ, ты только зря заронил в меня надежду. Передо мной сидел убийца-любийца.
Бондарев не сводил глаз с брелка, будто играл с лягушкой в «кто кого переглядит». И меня прорвало:
— Ну что же ты? Отличник боевой и политической подготовки! Бесстрашный боец с преступностью! Филолог-недоучка! Расскажи мне, как ты… убил моего сына! И как сбежал потом. И как после этого продал машину! По-быстрому, за триста баксов, только чтобы поскорее замести следы! Ну, давай же!
Он еще больше побледнел — от злости. Если бы это брошенное ему в лицо страшное обвинение было неправдой, можно было бы сказать — от гнева. Благородного. А так — от злости. Бессильной злости, вызванной моим разоблачением.
Ему все же удалось взять себя в руки. Он молча встал, подхватил свои костыли и заковылял из комнаты. Плечи Бондарева опустились, как будто их пригнула невидимая ноша.
Через минуту в туалете послышался шум спускаемой воды. Ага, тянешь время! Соображаешь, как выкрутиться! Ну-ну.
Он вернулся. Лицо его как-то сразу, в один миг, осунулось, не очень глубокие морщины обрисовались так четко, словно кто-то прорисовал их шариковой ручкой.
— Сядь, Наташа.
— Я тебе больше не Наташа! — отрезала я.
— Ладно. Тогда просто сядь. Да сядь же! — Бондарев схватил меня за руку и силой усадил на стул.
Сам вновь опустился на диван. Две или три минуты он молчал. Я с ненавистью смотрела на него, ожидая, пока он заговорит, и в то же время недоумевая: неужели, ну неужели здесь можно что-то объяснить? Оправдать?!
— Я не рассказывал тебе, как умер мой отец.
«Зато я рассказала тебе, как умер мой сын. И причем здесь это?»
— Рассказывал. От инфаркта.
— Не так. Не совсем так. В тот день, вернее, в тот вечер я возвращался домой с дежурства где-то около одиннадцати. Но отец ложился поздно, так что в окнах должен был гореть свет. А окна были темные. Я решил, что он остался ночевать на даче, утром он собирался поехать туда. Но… возле подъезда стоял его «Москвич». А отец всегда ставил его в гараж. Я удивился и забеспокоился. Открыл дверь, включил свет. Отец лежал возле дивана, вот этого самого. Он был в сознании, но только хрипел, будто его душили. Пульс почти не прощупывался. Я сразу вызвал «скорую», и его забрали. Сказали, обширный инфаркт. Несколько дней меня к нему не пускали, его состояние было критическим…