Любить всем сердцем

Солсбери Дж. Б.

— Не слушай его.

Эллиот отодвигает свою миску и грустно хмурится.

— Я больше не хочу.

— Ладно, почему бы тебе не пойти посмотреть телевизор? — Я помогаю ей встать, и она сердито смотрит на Джесси, который пожимает плечами и потягивает кофе. — Иди. — Слегка подталкиваю Эллиот в сторону гостиной, и как только она оказывается вне пределов слышимости, резко разворачиваюсь. — Как ты мог сказать ей такое?

Джесси смотрит на меня так, словно я тупица.

— Это правда.

— Говорит парень, который на заднем дворе

наполнил банку из-под кофе окурками?

— Это не умоляет истины.

— От хлопьев ещё никто не умер! — Я прикусываю язык, чтобы не сказать что-нибудь еще, потому что все, что выходит из моего рта рядом с этим парнем, заставляет меня выглядеть идиоткой. Иду к раковине, ополаскиваю миску Эллиот и свою кружку, ставлю их в посудомоечную машину и все время чувствую на себе его взгляд. — Что?

— Что «что»?

— Перестань пялиться на меня.

Джесси наклоняет голову, его волосы в потрясающем беспорядке. Как, черт возьми, ему удается просыпаться с таким видом, будто собирается на фотосессию?

— Что посеешь, то пожнешь, няня. — Его взгляд скользит по моему телу от ног до макушки, и мои щеки, должно быть, ярко-красные от осознания того, что он все-таки заметил, как я разглядывала его раньше.

Топаю к нему и сажусь на противоположный конец стола.

— Тебе нечем заняться?

Джесси смотрит на меня со скукой в глазах.

— Неа. Разве что утренним сексом.

Закрываю глаза, на мгновение не могу подобрать нужных слов, но потом нахожу их.

— Пожалуйста, перестань говорить со мной о сексе. Это неуместно.

Медленный изгиб его губ застает меня врасплох.

— Я смущаю тебя, говоря о сексе?

— Э-э, да! Думаю, что это довольно очевидно.

Он наклоняется вперед, наклоняя свое тело ко мне, и я благодарна за несколько футов стола, разделяющего нас.

— Ты чувствуешь себя неуютно, когда я говорю о сексе? Типа как, трусики стали слишком влажными?

— Нет.

— Бабочки порхают не только в животе, но и в других местах? — У него такой глубокий голос. Не думаю, что когда-либо замечала это в его песнях. — Твои сиськи становятся тяжелыми и жаждут прикосновений?

Я заставляю себя широко улыбнуться и даже выдавить из себя смешок.

— Какое жалкое зрелище. Эта вульгарная болтовня действует на женщин, с которыми ты спишь?

Джесси хмурится, и я улыбаюсь еще шире от своей временной победы.

— Потому что должна сказать, Джесси Ли, тебе реально следует подумать о другой тактике. — Отодвигаюсь от стола. — Тяжелые сиськи? — Я фыркаю и смеюсь. — Отличная шутка.

Оставляю его безмолвным и выхожу из комнаты, чтобы снять напряжение в мышцах. Джесси был неправ в том, как его упоминание секса заставляет меня чувствовать себя.

Конечно, я ощущаю себя немного неуютно, как будто покрыта вшами, но это потому, что он ходячая реклама клиники венерических заболеваний. И да, я предполагаю, что странное ощущение шлепка в моем животе может быть рассмотрено некоторыми

как порхание бабочек, но это только потому, что мысль о сексе с ним вызывает у меня тошноту.

Знаю, что многие сочтут меня сумасшедшей, потому что не хочу заниматься сексом со всемирно известным плейбоем.

НО!

Быть одной из миллиона женщин – не то же самое, что быть чьей-то одной на миллион, каким бы потрясающим ни был секс.

ДЖЕССИ

День четырнадцатый.

Осталось семьдесят шесть дней.

Черт, звучит как целая жизнь.

— Ты ведешь дневник? Записываешь свои мысли, как мы говорили во время нашего последнего сеанса?

Доктор Ульрих вертит в пальцах свою причудливую золоченую ручку, ожидая, пока я совершу какой-нибудь эмоциональный прорыв. Все это терапевтическое дерьмо одно и то же. Копайте глубже, вскрывайте гробы прошлого и вдыхайте зловоние гниющей плоти.

Нет, спасибо.

— Я не веду дневник, док.

— Почему нет?

— Потому что я не двенадцатилетняя девочка.

Док прочищает горло, и я задаюсь вопросом, сколько Дэйв платит этому парню, чтобы он сидел здесь и терпел мое дерьмо. Держу пари, этого хватит, чтобы купить ему целый склад этих гребаных модных ручек.

— А как насчет музыки? — Он указывает этой чертовой ручкой в сторону гитары в углу комнаты. — Ты писал какие-нибудь новые песни?

— Это не моя гитара, док. Она принадлежит Бену.

— Уверен, что он не будет возражать, если ты ей воспользуешься.

Я качаю головой.

— Использовать гитару другого мужчины — все равно что трахать пальцем его жену.

Добрый док съеживается, но быстро приходит в себя.

— Хочешь, я попрошу Дэйва прислать твою гитару? Уверен, он не будет возражать.

Я слепо смотрю вперед в одну точку. Уверен, что буду чувствовать себя, мягко говоря, неловко, играя на гитаре в доме моего брата. Если он услышит меня, вспомнит ли те дни, когда мы играли вместе, когда жизнь была простой, а мой старший брат был моим героем?

— Я так не думаю.

— Ты упоминал, что находишься здесь только потому, что должен писать музыку. Уверен, что не готов хотя бы попробовать?

Ерзаю на сиденье и чешу затылок. Возможно, я смог бы работать, когда Бена не будет. Он приходит в свою комнату только тогда, когда ему нужно захватить одежду каждые несколько дней.

Странная боль сжимает мою грудь, и я потираю грудину. Что это за чертовщина? Ненавижу это говорить, но это ужасно похоже на чувство вины.

Мой брат принял у себя мою пьяную задницу, а я обращаюсь с ним как с дерьмом. Обращаюсь с его ребенком, как с дерьмом. Стараюсь сделать так, чтобы няня чувствовала себя как можно более неловко. И он ничего об этом не говорит. Он кормит меня, оставляет в покое и каждую ночь втискивается на дерьмовый диван, пока я валяюсь на его кровати, в его комнате, которую он делил со своей покойной женой.